Страница 17 из 137
10. Разговор с другом. У Володи
Володя снял с вешалки потёртый халат и набросил себе на плечи поверх рубашки.
— Снимай накидку. Пахнешь, как будто через половину России пешком прошёл на локтях.
Он кивнул в сторону двери вглубь дома.
— Иди, в кабинете отца тепло. Я чайник поставлю.
Юра механически расстегнул накидку, скинул её на сундук. Руки сами потянулись поправить гимнастёрку. Он последовал за Володей в кабинет Сергея Мироновича. Здесь было не так пусто, как у них. На полках стояли книги, на столе лежали разобранные хирургические инструменты, аккуратно разложенные на чистой ткани. И рядом стояла тарелка с недоеденным куском хлеба с луком. Простая, грубая еда выжившего.
Володя, стоя у печки, зачерпнул угли из топки в маленькую походную печурку-буржуйку, поставил на неё чугунный чайник.
— Самовар сдали. На благо Советов, — пояснил он без интонации, потирая запачканные углём пальцы платком. — Зато эта штука греет и кипятит. Двух зайцев.
Юра стоял посреди комнаты, не решаясь сесть, будто мог испачкать это хрупкое убежище.
— Володь… — начал он и запнулся.
— Садись, Юр, — Владимир не обернулся, помешивая угли щепкой. — Стоишь как на посту. Война кончилась. На сегодня.
Юра опустился в кресло у стола. Оно ответило знакомым с детства скрипом. Он провёл ладонью по потёртой кожице подлокотника.
— Я был у своего фронтового товарища… друга, в конторе. Он — сыскной от Бога. Достаёт языки и развязывает. Вот так. И почти всегда без крови.
— Доверишь ему всё? — спросил Володя, наливая в две жестяные кружки крутой кипяток и бросая в каждую щепотку чая.
— Да. Спину доводилось доверять. Мы многое знаем друг о друге, о чём знать вообще никому не положено. Он надёжен, поверь.
— Что нашёл? Кроме нас двоих, ещё есть кто?
— Мне нужны были факты, Володь. Не надежды. Серж уже в деле. Ищет одного типа, Сеньку, который почту забирал.
— Сенька. Да. Один раз я с ним уже столкнулся, давеча как раз. Окликнул его – тот шарахнулся, будто подстрелить хотели. Ключ у него забрал. Кстати, на вот, возьми на всякий случай. — Он протянул Юре старый, потемневший ключ. — А потом его какие-то бравые ребята под локотки взяли и увели «перетереть». Не твоего ли сыскного? Тогда я полезность Серёги уже оценил.
Юра взял кружку, обжёг пальцы, не отдёрнул. Боль была ясной, простой вещью.
— Он считает, что наши дома уже не наша забота. Их отнимут, это вопрос времени. Искать надо людей. А не бумаги. И… он прав.
Он посмотрел на Володю прямо.
— Я был у матери. На Ласточкином.
Владимир положил вилку на стол, как кладут скальпель, и замер. Его зелёные глаза, пустые до этого, сузились, взгляд стал пристальным и цепким.
— Ну? — только и выдохнул он.
— Она сказала… — Юра с силой сжал кружку, чтобы рука не дрожала, — что Мари уехала с моим отцом. Добровольно. Что это была любовь. Что все так решили.
В комнате повисла тишина, которую разрезал только тихий треск углей. Потом Володя поставил кружку на стол. Звук был чётким, металлическим.
— Бред. Полный, клинический бред. Мари боялась твоего отца до одури с тех пор, как он на её шестнадцатилетие пришёл и смотрел на неё, как на новую породу скаковой кобылы. Она мне писала об этом ещё из поместья. В первых письмах.
Юра вздрогнул.
— Ты… получал письма? От неё?
— Три за первые пару месяцев, — отчеканил Володя. — Потом тишина. В них была глубокая тоска по Питеру, по нам. Ни слова о твоём отце как о чём-то личном. Только: «Александр Петрович помогает отцу с делами, я живу в левом флигеле». Читалось как тюремный отчёт. А потом, уже на фронте, я получил письмо от нашего отца.
Он откинулся на спинку стула, глядя в потолок, будто читая оттуда текст.
— Он писал, что его всё-таки мобилизуют. Что он «обеспечил будущее Мари с Александром Петровичем». Что тот «человек надёжный и позаботится». Это было в самом конце осени или начале зимы четырнадцатого, меня тогда перевели в основной состав и бригаду перекинули к передовым. Я тогда подумал… ну, понял. Понял, что он её отдал. Как вещь. В обмен на покровительство, на безопасность в войну. Не продал. Отдал в «надёжные руки». — Володя горько усмехнулся, одна щека дёрнулась. — Я написал ей. Три письма подряд. Спрашивал, что происходит, требовал ответа. Молчание.
— А потом… потом поползли слухи. От наших же, раненых, что с южного направления везли. Будто Безруков — промышленник в имении своём с молодой женой живёт. Я думал… Чёрт, мало ли что болтают. Сначала подумал, может, и погибла где, война же. Но нет: имение, по словам тех же раненых, стояло целое, не тронутое. Не горело. Значит, не на линии фронта. — Володя резко выдохнул, будто выталкивая из себя следующую мысль. — И тогда пришло другое: «А вдруг она и вправду… смирилась? Пристроилась?» Самое гадкое, что на секунду я в это почти поверил. Потому что проще. Потому что, если она жива и «пристроилась», значит, мне не нужно было рвать жилы, пытаясь выцарапать отпуск с этого ада, чтобы ехать и выдёргивать её оттуда. Мне можно было просто злиться на неё, а не на собственную беспомощность.
Он замолчал, и в комнате вновь был слышен только треск углей.
— А потом, спустя года два, и слухи кончились. Будто ветром сдуло. И я понял. Какая разница, добровольно там или нет? Разница в том, что мои письма к ней оставались без ответа. Сперва на фронте, потом в госпиталях. Ни одного слова. А потом замолчали и все вокруг. Значит, её просто убрали с глаз. Сперва от меня. Потом ото всех. И если её убрали, значит, она либо просила о помощи, либо могла попросить. А я… я был прикован к операционному столу на другом конце этой чёртовой страны и ничего не сделал.
Тишина после этих слов была густой, тяжёлой, как дым после взрыва. Юра не нашёл, что сказать. «Я тоже» — было бы ложью. Его вина была иной, но от этого не легче.
— А Петя... — хрипло начал Юра, не глядя на друга. — Ты... ничего не слышал? За все эти годы?