Страница 10 из 137
Оля — чистая, светлая, отпускающая.
Соня — грубая, цепкая, озлобленная и насквозь фальшивая…
В этот момент из угла поднялась женщина лет пятидесяти с простым, усталым лицом. Из тех, кто повидал всякое и уже не тратит сил на лишние выражения.
Она дотянулась до сумки, лежавшей неподалёку под скамьёй, и стала молча копаться в узле, что выудила оттуда, достала крынку с солёными огурцами, каравай, завёрнутый в тряпицу, и большую шерстяную шаль.
Подошла к Соне. Не глядя на Юру, низким хрипловатым голосом сказала:
— На, детка. Закуси. От тошноты помогает. И с голоду не помрёшь.
И сунула ей в руки огурец и ломоть хлеба.
Соня посмотрела на неё растерянно, почти затравленно. Её циничная маска дала трещину.
— Да вы что… Я не…
— Ешь. Не ломайся.
Женщина отломила и себе кусок, громко захрустела огурцом, словно показывая: всё в порядке. Присев поближе к Соне, развернула шаль.
— И ноги у тебя голые. Простудишься и ребёнку хуже будет.
Она укрыла шалью сначала колени Соньки, потом свои, одним движением создав общее тёплое пространство.
Соня замерла. Потом губы её дрогнули. Она откусила хлеб, и слёзы, самые настоящие, не для манипуляции, покатились по щекам, смывая часть румян. Она отвернулась к окну, пряча лицо.
Юра смотрел на это и вдруг увидел не вульгарную девицу, а просто испуганную, не очень умную девчонку, которую везут к богатому любовнику, потому что больше ей деваться некуда.
Женщина поправила сползшую шаль у неё на коленях, и этот жест, точный, хозяйский, почти животный в своей заботе о тепле и сытости, вдруг высек в памяти искру.
Их кухарка Таня когда-то точно так же заворачивала в свой платок замёрзшую дворовую кошку с перебитой лапой. Тот же набор действий: занести в тепло, накормить, дать выжить. Без сантиментов.
Юра с неприятной ясностью понял, как узко смотрел ещё час назад.
Что бы сделала Мари на его месте? Смотрела бы на Соньку с таким же отвращением? Или, как эта женщина, молча пододвинула бы хлеб?
Кто он тогда? Кто прав? Сонька, которая продаётся? Эта женщина, которая не осуждает, а кормит и укрывает? Или он, который слишком долго делил мир на чистых и грязных, своих и чужих? Который был готов растоптать в другом своё же отражение в шинели?
Женщина доела, завернула остатки, кивнула Юре без вражды и прикрыла глаза. Соня перестала всхлипывать, уткнулась в окно и постепенно уснула, положив голову ей на плечо.
Юра отвернулся к стеклу. Но видел там уже не тьму, а собственное отражение поверх ночных огней. И в этом отражении не было ни героя, ни мстителя. Только уставший мужчина, который слишком долго держался за слишком простые деления.
Когда поезд затормозил на полустанке, женщины вышли. Перед тем как исчезнуть в темноте, пожилая обернулась и коротко кивнула ему, просто отмечая его присутствие, как факт.
«Ты здесь. Я здесь. И ладно».
Юра остался у треснутого окна один. Достал папиросу, но не закурил, а просто вертел её в пальцах. Руки помнили. Винтовку. Тёплую шею Мари. Бумагу писем. Всё.
«Обсудим», — всплыло её слово.
Теперь оно звучало не как обещание, а почти как приговор. Обсуждать можно только то, что уже случилось. А он ехал не за фактами. Он ехал в эпицентр землетрясения, разрушившего его мир.
И страшнее всего ему была не ярость, а тишина после.
Поезд дёрнулся и пополз дальше, к Ласточкину острову, к матери, к правде. В сторону моря и неотвратимого утра.