Страница 98 из 186
Между тем… Историки литературы помнят, как Иван Гончаров обвинил Ивана Тургенева в том, что тот в романах «Дворянское гнездо» и «Накануне» хищнически использовал поведанные ему замысел и сюжетные линии «Обрыва». Конфликт между классиками едва не привел к дуэли и разрешился 29 марта 1860 года «третейским судом». И хотя заключение судей (П. В. Анненкова, А. В. Дружинина, С. С. Дудышкина, А. В. Никитенко) гласило: «…произведения Тургенева и Гончарова, как возникшие на одной и той же русской почве, должны тем самым иметь несколько схожих положений, случайно совпадать в некоторых мыслях и выражениях, что оправдывает и извиняет обе стороны», Гончаров вердиктом, как известно, не удовлетворился и повторил свои обвинения в специальном памфлете «Необыкновенная история».
Еще большую огласку приобрели брошенные в адрес Михаила Шолохова обвинения в том, что он присвоил себе авторство «Тихого Дона», написанного либо Федором Крюковым, либо Вениамином Краснушкиным, печатавшимся под псевдонимом Виктор Севский, либо кем-нибудь еще. Под подозрением сравнительно недавно оказался и еще один нобелевский лауреат Камило Хосе Села, будто бы укравший романный сюжет у своей коллеги – испанской писательницы Кармен Формосо, и Владимир Набоков, ибо журналисты из газеты «Frankfurter Allgemeine Zeitung» нашли неизвестный (ранее не публиковавшийся) роман берлинского писателя Хайнца фон Лихберга «Лолита» (1916), где не только название, но и сюжет, и идея произведения совпадают с «Лолитой» Набокова, впервые вышедшей в Париже осенью 1955 года. Героем громкого скандала стал в 2003 году и молодой писатель Дмитрий Емец, так как его романы о Тане Гроттер были расценены адвокатами Джоан Роулинг, а вслед за ними и амстердамским судом не как творческая перекодировка сериала о Гарри Поттере, но как самый обычный плагиат.
Вопрос о границе между воровством и творческим заимствованием, таким образом, действительно остается открытым. И немногие, вероятно, согласятся с Германом Лукомниковым, который находит, что плагиат играет исключительно полезную роль в культуре, ибо он «разрушает приоритеты гегемониальной культуры и в этом смысле является техникой сопротивления. Плагиат – незаменимое оружие в борьбе против культа гения, авторитетности, мифов аутентичности, оригинальности и креативности».* Несравненно чаще на ум приходят мысли о том, что в условиях информационного общества авторы становятся все беззащитнее как перед злонамеренными покушениями на их интеллектуальную собственность, так и, увы, перед обвинениями в умышленном или, уж тем более, неумышленном плагиате.
ПОВЕДЕНИЕ ЛИТЕРАТУРНОЕ
То, что наше представление о личности и биографии писателя, его социальном поведении и бытовых привычках самым непосредственным образом влияет на восприятие авторского месседжа, смысла и пафоса его произведений, знали всегда. «Живи как пишешь и пиши как живешь», – завещал еще Константин Батюшков. И действительно, становлению байронизма и – шире – романтизма в мировой литературе способствовали не только «Паломничество Чайльд Гарольда» и «Шильонский узник», но и курсировавшие по всей Европе слухи о своенравном характере и героических эскападах британского гения, а уход Николая Гумилева добровольцем в действующую армию и его гибель в чекистских застенках по-особому освещают для нас и его лирику, и связанный с его именем кодекс литературной чести.
Такова норма. Отклонения от которой, впрочем, столь многочисленны, что их тоже впору признать нормой. Ибо часто, – как заметил Леонид Григорьян, – «стихи умнее своего творца и не похожи на него нимало», отчего, сопоставляя личность и литературный образ того или иного писателя, сплошь и рядом обнаруживаешь обескураживающие, а то и шокирующие несоответствия. Злостный похабник оказывается (в своих стихах) нежнейшим лириком, а тишайший (в быту) и благовоспитаннейший вроде бы человек проявляет себя в тексте, наоборот, ярким литературным хулиганом и скандалистом. Надбытный, казалось бы, небожитель со справкой ведет себя при ближайшем рассмотрении как опытный и умелый интриган, и надо думать, строгие судии несравненно сочувственнее отнеслись бы, например, к «Святому колодцу» и «Траве забвения», не воздействуй на них скверная общественная репутация Валентина Катаева, тогда как признать NN или XY графоманами часто мешает их завидно безупречное литературное поведение.
Усилье воли позволяет, конечно, квалифицированному читателю отделить оценку личности от оценки произведения, но и то отнюдь не всегда. Ничего не поделаешь: «искусство поведения, – говорит Сергей Гандлевский, – становится самостоятельной артистической дисциплиной. Публика оценивает романтического поэта по своеобразному двоеборью: жизнь плюс поэзия; и современники, случается, отдают предпочтение жизни».
Особенно в последние десятилетия, когда постмодернизм принес с собой представление, что «единицей литературы» является, – процитируем Дмитрия Кузьмина, – не «текст, обладающий собственными имманентными свойствами, определяющими в конечном итоге его качество», но «автор со своей творческой индивидуальностью; именно ее проявления делают отдельный текст важным и интересным (и тем важнее и интереснее, чем ярче она проявляется)». Автор тем самым уже не «умирает» в своем произведении, а видит в нем всего лишь одну из (и не обязательно главную) форм презентации собственной личности. Причем и современные средства массовой информации, особенно аудиовизуальные, демонстрируют несравненно большее внимание к поведению художника, чем к его, собственно говоря, творчеству.
Отсюда и возникновение в нашем словаре такого понятия, как «авторская стратегия», и появление фигур, озабоченных скорее тем, как их поведение воспринимается обществом, чем тем, что они пишут, ибо, – говорит Дмитрий Александрович Пригов, чье имя обычно первым вспоминается в этом ряду, – «тексты – просто производное от такого литературного поведения». Они, тексты, могут быть, а могут, в конце концов, и не быть. Поэтому ключевыми участниками литературного процесса считаются и те писатели, что давно уже (иногда десятилетиями) не пишут, зато ведут себя очень активно. И не исключено, что реальностью вот-вот станет нарисованный Леонидом Зориным в повести «Кнут» фантастический образ самозванца, который за всю свою жизнь не написал ни строки, а воспринимается и своим окружением, и средствами массовой информации как лучший, талантливейший писатель нашей эпохи.
См. ИМИДЖ В ЛИТЕРАТУРЕ; МИСТИФИКАЦИЯ ЛИТЕРАТУРНАЯ; РЕПУТАЦИЯ ЛИТЕРАТУРНАЯ; СТРАТЕГИЯ АВТОРСКАЯ
ПОЗИТИВНОЕ МЫШЛЕНИЕ В ЛИТЕРАТУРЕ
Как термин, характеризующий социально-психологическую установку личности, это словосочетание пришло к нам, разумеется, с Запада, где давно уже бестселлерами стали книги Наполеона Хилла (его трактат «Думай и богатей» вышел в США первым изданием еще в 1937 году), Нормана Винсента Пила (его «Сила позитивного мышления» опубликована в 1953 году), Роберта Шуллера, других авторов, которые, разрабатывая стратегию личного успеха в духе протестантской этики, задались целью убедить миллионы людей в том, что жизнь под девизом «Взгляни на будущее позитивно» – наиболее верный способ избавления и от болезней, и от бедности, и от социальных конфликтов. Совпав по мировоззренческим параметрам и по убеждающему тону с произведениями Дейла Карнеги, которого без преувеличения можно назвать властителем дум российского общества на рубеже 1980-1990-х годов, эти книги с тех пор многократно переиздавались в нашей стране и стали учебниками в бесчисленных «Школах позитивного мышления» и пособиями для тех, кто обучается менеджменту, рекламе, практической психологии.
Применительно же к художественной литературе, театру, кинематографу о позитивном мышлении заговорили в России только во второй половине 1990-х годов, когда значительная часть публики отвернулась от чернухи и обличительной публицистичности, а власть увидела в навыках мировоззренческого и поведенческого оптимизма эффективное средство для снятия социальной напряженности в российском обществе. Таким образом, декларативно обозначившуюся и в искусстве, и в (прежде всего аудиовизуальных) средствах массовой информации смену депрессивной парадигмы на позитивную, а в «продвинутом» варианте – и на гедонистическую можно рассматривать как совместный проект, с одной стороны, власти, а с другой – издательского и медийного бизнеса, откликающегося на очевидную переориентацию массового спроса в условиях новой «путинской стабильности».