Страница 93 из 186
ПАМФЛЕТ И ПАСКВИЛЬ
Памфлет – от англ. pamphlet, восходяшего к греч. pamphiРlos – смешанный, и имени собственному из лат. названия комедии XII века «Pamphilius seu de amore».
Пасквиль – от имени школьного учителя Пасквино, жившего в XV веке в Риме и сочинявшего ядовитые эпиграммы на высокопоставленных лиц. В 1501 году была найдена и недалеко от его дома установлена античная мраморная статуя, к пьедесталу которой 25 апреля, в день святого Марка, прикреплялись эпиграммы и шутки на злобу дня. Эта статуя получила название Pasquillo, то есть маленький Пасквино.
Оба термина обозначают практически одно и то же, разнясь лишь тем, положительно или негативно оценивает говорящий данное произведение, оказавшееся в поле его внимания. Если положительно, то речь пойдет о памфлете, интерпретируемом как жанр публицистики (или, как вариант, сатирической литературы), для которого характерно резкое и экспрессивное обличение, обычно направленное не против отдельных фактов, а против целой политической, государственной, философской или эстетической системы и/или конкретных влиятельных в обществе деятелей (политиков, ученых, писателей). Если же произведение оценивается отрицательно, то будут говорить о пасквиле, доказывая, что данный текст содержит клеветнические, заведомо ложные утверждения, имеющие своей целью оскорбить, унизить, скомпрометировать определенное лицо или группу лиц.
На этой эмоционально-семантической и обычно диктуемой ситуацией разнице в словоупотреблении (по аналогии с известным: у «нас» – разведчики, а у «них» – шпионы) умело играла коммунистическая пропаганда, называя памфлетами произведения, направленные на обличение врагов советской власти, а произведения, написанные врагами советской власти, напротив, квалифицируя как пасквилянтство.
В любом случае, говоря о памфлете и пасквиле, мы имеем дело с литературой, безусловно и зачастую демонстративно тенденциозной, а нередко и партийной, понимаемой как средство ведения идеологических и литературных войн. Причем войн, направленных непременно на уничтожение (по крайней мере, репутационное) своего противника. И памфлетам и пасквилям, как правило, присущи установка на хлесткую афористичность, ораторские интонации, ирония, сгущенная до сарказма и часто сочетающаяся с гневной патетикой. Необходимо подчеркнуть, что, адресуя свои инвективы определенному лицу (или группе лиц), памфлетист (и пасквилянт) в то же самое время в идеале стремится к созданию художественного образа, в равной степени и обобщенного (типического), и резко, вплоть до портретного сходства индивидуализированного.
Если не вспоминать о классике жанра (в диапазоне от «Похвалы Глупости» Эразма Роттердамского до «Письма к Гоголю» Виссариона Белинского), то в число опытных памфлетистов (и пасквилянтов) мы с полным правом можем включить как политиков (В. Ленин, К. Радек, А. Луначарский, А. Коржаков), так и журналистов (М. Кольцов, Д. Заславский, Л. Лиходеев, Ю. Щекочихин), и собственно писателей. Целесообразно, кстати, провести грань между памфлетами (и пасквилями) в строгом смысле слова и памфлетностью как важной, но не единственной линией в семантическом и эмоциональном спектре того или иного произведения. Тем самым среди наиболее известных и жанрово безупречных памфлетов (и пасквилей) последних десятилетий можно назвать такие произведения, как «Сага о носорогах» Владимира Максимова, «Наши плюралисты» Александра Солженицына, «Солженицын как устроитель нового единомыслия» Андрея Синявского, «Надо ли наступать на грабли?» Юрия Карякина, «Антисоветский Советский Союз» и «Портрет на фоне» Владимира Войновича, «В плену у мертвецов» Эдуарда Лимонова, «Четыре стакана терцовки» Владимира Новикова, «Самородок» Александра Агеева, «Человек с ружьем» Павла Басинского, «Возвращенец» Владимира Марамзина, серии литературных памфлетов Владимира Бушина, Дмитрия Галковского, Михаила Золотоносова, Виктора Топорова, а памфлетность усмотреть в «сталинских» главах романов Александра Солженицына «В круге первом», Анатолия Рыбакова «Дети Арбата», в таких книгах, как «Иванькиада» Владимира Войновича, «Б. Б. и др.» Анатолия Наймана, «Generation P» Виктора Пелевина.
См. ВОЙНЫ ЛИТЕРАТУРНЫЕ; ИДЕЙНОСТЬ И ТЕНДЕНЦИОЗНОСТЬ; ИРОНИЯ ХУДОЖЕСТВЕННАЯ; ПАРТИЙНОСТЬ В ЛИТЕРАТУРЕ; ПУБЛИЦИСТИКА, ПУБЛИЦИСТИЧНОСТЬ;
ПАНТОРИМ, ПАНТОРИФМА
Александр Квятковский, автор классического «Поэтического словаря» (М., 1966), называет панторимом стихотворение или часть стихотворения, в котором почти все слова рифмуются между собой. Ну, например, как в русской народной песне: «Сидит кот у ворот, / К себе милую ждет, / Кошечки в окошечке, / Кошурки в печурке, / Котятки в подлавке». Или как в сориентированных на фольклорную мелодику стихах Алексея Недогонова: «То лужица / завьюжится, / то стужица/ закружится, / то стелется, / то колется / метелица / в околице!»
Среди мастеров панторима оказываются, таким образом, поэты, склонные к словесной игре, причем естественно, что дальше всех по этому пути продвинулись авангардисты. Здесь наиболее показателен опыт Дмитрия Авалиани, предложившего публике минималистские стихи, где «рифмуются» уже не слова, а части слов. И поглядите, что у него получилось: «Избыт и я / Из бытия»; «Вот воск – решение Икара. / Вот воскрешение и кара»; «Вы шелестите, перья, / Выше лести теперь я». Панторимический в этом смысле характер имеют и названия некоторых книг – скажем, «Аз и я» у Олжаса Сулейменова или «Росс и я» у Михаила Берга.
См. АВАНГАРДИЗМ; МИНИМАЛИЗМ; ЭКСПЕРИМЕНТ В ЛИТЕРАТУРЕ
ПАРТИЙНОСТЬ В ЛИТЕРАТУРЕ
Честь изобретения партийности как универсальной эстетической категории обычно отдается Владимиру Ленину (см. его статью «Партийная организация и партийная литература», датируемую ноябрем 1905 года), хотя Александр Николюкин и заметил не без ехидства, что годом раньше (в июле 1904-го) эту проблему в статье «Писатель-художник и партия» поставил еще Василий Розанов. «Литература, – говорил В. Розанов, – разделилась на “программы действий” и требует от каждого нового писателя как бы подписи идейного “присяжного листа”. – “Подпишись – и мы тебя прославим!” – “Ты отказываешься? Мы проклинаем тебя!”… Партия вербует, зовет и зовет; вы (единичный писатель) должны ей помогать. А в чем она вам поможет – это не тревожит ее совести; что она вам предложит в качестве яств – об этом нет вопроса у публицистических “поваров”».
Впрочем, как бы то ни было, а принцип партийности на семь десятилетий закрепился в роли решающего, жестко деля писателей на партийцев и попутчиков в 1920-е годы, на «верных автоматчиков» и тех, кто сервилизму предпочел внутреннюю эмиграцию, в 1930-1960-е годы и на литераторов лояльных и литераторов-диссидентов в 1970-1980-е годы. Причем во избежание недоразумений отметим, что речь всякий раз шла не о формальном членстве в РКП(б) – ВКП(б) – КПСС, а о готовности верой и правдой служить идеологическому начальству, и неслучайно Никита Хрущев как-то бросил в сердцах, что верноподданный, хотя и беспартийный Леонид Соболев ему ближе, чем мятущаяся коммунистка Маргарита Алигер.
Партийность понималась как высшая форма идейности и тенденциозности, и, еще раз повторим, десятилетия должны были пройти, пока в «Литературной энциклопедии терминов и понятий» (2003) не назвали ее «одним из основных принципов советской тоталитарной идеологии, искусства, литературы, способом воздействия и руководства коммунистической партии в области культуры», а составители других энциклопедий и справочников и вовсе не выбросили ее из словников как понятие, безусловно, устаревшее, выработавшее свой скромный смысловой ресурс.