Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 14 из 37

Ни “как Матвей?”. Ни “ты как?”. Ни “это был тяжелый день”.

Сразу — публичная казнь.

— Если для тебя то, что я защищала сына, называется так, то нам действительно не о чем говорить.

— Не передергивай.

— Я даже не начинала.

Он шумно выдохнул.

Я представила его очень ясно: в нашей бывшей гостиной, с развязанным галстуком, в полутьме, с телефоном у уха, красивого, раздраженного, привыкшего, что женщины в конце концов смягчаются.

— Ты настраиваешь против меня Матвея, — сказал он.

И вот на этом месте я даже не разозлилась.

Я устала.

Так бесконечно, до дна устала от мужской привычки объяснять любые детские чувства женским заговором.

— Егор, — сказала я тихо, — если ребенок не захотел ехать с тобой, это не потому, что я его настроила. Это потому, что он в тебе сейчас не уверен. И это не моя работа — латать то, что ты годами считал необязательным.

Молчание.

Потом очень холодно:

— А твоя работа, значит, теперь вешать на меня все?

— Нет. Моя работа теперь — вытаскивать детей из последствий того, что мы оба слишком долго терпели ненормальное.

— “Мы оба”? — переспросил он с горечью. — Как удобно. То есть ты уходишь, рушишь семью, а виноваты оба?

Я прикрыла глаза.

Семью рушу я.

Конечно.

Не годы пустоты.

Не его исчезновения.

Не его вежливое равнодушие.

Не любовница, имя которой однажды высветилось на экране его телефона в шесть утра.

Я.

Женщина, которая просто в какой-то момент перестала подметать осколки босыми ногами и называть это уютом.

— Я больше не буду сейчас это обсуждать, — сказала я.

— Потому что у тебя появился кто-то?

Я застыла.

Вот оно.

Самое предсказуемое. Самое мужское. Самое унизительно типичное.

Если женщина уходит — значит, к кому-то.

Если холодна — значит, есть другой.

Если отказывается снова быть удобной — значит, ее “подогрели”.

Никому ведь не хочется признать страшную вещь: иногда женщина уходит не к другому мужчине. А к себе.

— Даже если бы и появился, — произнесла я медленно, — это все равно не было бы твоим первым правом на вопрос.

На том конце стало очень тихо.

— Понятно, — сказал он после паузы.

Нет. Не понятно. Опять не понятно.

Но я уже не стала объяснять.

Потому что силы закончились.

— Спокойной ночи, Егор.

— Мирослава...

Я сбросила вызов.

Потом положила телефон экраном вниз, уткнулась лбом в холодное стекло кухонного окна и вдруг поняла, что улыбаюсь.

Горько. Устало. Почти безумно.

Потому что еще месяц назад я бы не смогла.

Объясняла бы. Смягчала. Боялась. Оставляла щель, в которую он снова зайдет со своим голосом, деньгами, усталостью, обещаниями “исправиться”.

А сейчас — смогла.

За окном Москва горела ночными окнами. Где-то там, на другом конце города, Максим Ратников, наверное, все еще работал. Где-то там жил Егор со своей обидой и уверенностью, что его незаслуженно сделали плохим. Где-то там тысячи женщин снова укладывали детей, проверяли уроки, мимоходом глотали свою боль и называли это нормальной жизнью.

А я стояла в чужой кухне, с усталостью под кожей, со страхом за завтрашний день, с дурацкими шторами и остывшим чаем — и впервые чувствовала не только ужас.

Я чувствовала силу.

Совсем маленькую. Неровную. Но уже мою.

---