Страница 14 из 37
Ни “как Матвей?”. Ни “ты как?”. Ни “это был тяжелый день”.
Сразу — публичная казнь.
— Если для тебя то, что я защищала сына, называется так, то нам действительно не о чем говорить.
— Не передергивай.
— Я даже не начинала.
Он шумно выдохнул.
Я представила его очень ясно: в нашей бывшей гостиной, с развязанным галстуком, в полутьме, с телефоном у уха, красивого, раздраженного, привыкшего, что женщины в конце концов смягчаются.
— Ты настраиваешь против меня Матвея, — сказал он.
И вот на этом месте я даже не разозлилась.
Я устала.
Так бесконечно, до дна устала от мужской привычки объяснять любые детские чувства женским заговором.
— Егор, — сказала я тихо, — если ребенок не захотел ехать с тобой, это не потому, что я его настроила. Это потому, что он в тебе сейчас не уверен. И это не моя работа — латать то, что ты годами считал необязательным.
Молчание.
Потом очень холодно:
— А твоя работа, значит, теперь вешать на меня все?
— Нет. Моя работа теперь — вытаскивать детей из последствий того, что мы оба слишком долго терпели ненормальное.
— “Мы оба”? — переспросил он с горечью. — Как удобно. То есть ты уходишь, рушишь семью, а виноваты оба?
Я прикрыла глаза.
Семью рушу я.
Конечно.
Не годы пустоты.
Не его исчезновения.
Не его вежливое равнодушие.
Не любовница, имя которой однажды высветилось на экране его телефона в шесть утра.
Я.
Женщина, которая просто в какой-то момент перестала подметать осколки босыми ногами и называть это уютом.
— Я больше не буду сейчас это обсуждать, — сказала я.
— Потому что у тебя появился кто-то?
Я застыла.
Вот оно.
Самое предсказуемое. Самое мужское. Самое унизительно типичное.
Если женщина уходит — значит, к кому-то.
Если холодна — значит, есть другой.
Если отказывается снова быть удобной — значит, ее “подогрели”.
Никому ведь не хочется признать страшную вещь: иногда женщина уходит не к другому мужчине. А к себе.
— Даже если бы и появился, — произнесла я медленно, — это все равно не было бы твоим первым правом на вопрос.
На том конце стало очень тихо.
— Понятно, — сказал он после паузы.
Нет. Не понятно. Опять не понятно.
Но я уже не стала объяснять.
Потому что силы закончились.
— Спокойной ночи, Егор.
— Мирослава...
Я сбросила вызов.
Потом положила телефон экраном вниз, уткнулась лбом в холодное стекло кухонного окна и вдруг поняла, что улыбаюсь.
Горько. Устало. Почти безумно.
Потому что еще месяц назад я бы не смогла.
Объясняла бы. Смягчала. Боялась. Оставляла щель, в которую он снова зайдет со своим голосом, деньгами, усталостью, обещаниями “исправиться”.
А сейчас — смогла.
За окном Москва горела ночными окнами. Где-то там, на другом конце города, Максим Ратников, наверное, все еще работал. Где-то там жил Егор со своей обидой и уверенностью, что его незаслуженно сделали плохим. Где-то там тысячи женщин снова укладывали детей, проверяли уроки, мимоходом глотали свою боль и называли это нормальной жизнью.
А я стояла в чужой кухне, с усталостью под кожей, со страхом за завтрашний день, с дурацкими шторами и остывшим чаем — и впервые чувствовала не только ужас.
Я чувствовала силу.
Совсем маленькую. Неровную. Но уже мою.
---