Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 82 из 92

Не из милосердия и не из уважения. Он придумал его как предохранитель: человек, который однажды поймал Самохина на пористом литье, будет ловить и тех, кто попытается подсунуть дрянь ему, Резникову.

Но было и второе, о чём он не говорил вслух даже себе.

Он тогда посмотрел на этого сборщика в дешёвой куртке — на человека, которого только что публично купили, продали и поделили, — и увидел, что тот не боится.

Всё, что происходило в той комнате, происходило с ним, и он всё понимал, и не боялся.

Аркадий Ильич за двадцать пять лет видел такое, может быть, дважды.

Он тогда решил, что это от глупости.

К сентябрю стало ясно, что не от глупости.

И задал себе тот единственный вопрос, который задавал всегда, когда упирался в неразрешимое.

Что это меняет?

Он взял чистый лист и начал писать, как писал всегда, когда надо было решить по-настоящему.

Слева — «Использовать».

Справа — «Не использовать».

Под «Использовать» он вывел первым пунктом: рычаг. Человек, у которого есть такая тайна, управляем абсолютно и навсегда. Достаточно показать ему эту папку.

Вторым: страховка. Если завтра Кузнецов пойдёт против него, папка ложится на стол в нужном месте, и человека убирают без шума.

Третьим: цена. Информация такого класса стоит дорого, и у Резникова были люди, которые заплатили бы.

Он посмотрел на левую колонку.

Три пункта. Все три — сильные.

Двадцать пять лет назад он бы уже снимал трубку.

Аркадий Ильич перешёл к правой колонке.

И написал первым пунктом: работает.

Просто одно слово.

Потому что в этом и было всё дело.

Он вспомнил июль, когда ему в изолятор передали, что какой-то слесарь нашёл на седьмом складе задел восемьдесят девятого года. Вспомнил сентябрь, когда ему доложили, что Щукин отдал этому слесарю эталонный образец под честное слово. Вспомнил третье ноября.

И вспомнил разговор в ресторане одиннадцатого сентября, когда он спросил: «Есть ли что-то, чего вы не проверили?» — и этот человек, сытый, довольный собой, после сорока восьми часов без сна, ответил: «Есть. Температура».

Мог не отвечать. Никто бы не узнал.

Резников написал вторым пунктом правой колонки: предохранитель.

И третьим: единственный.

Он отложил ручку.

Тут была вещь, в которой он себе отчёта не отдавал, хотя и подошёл к ней вплотную.

За двадцать пять лет Аркадий Ильич Резников работал с сотнями людей и про каждого знал цену.

Самохин стоил премии и статуса. Ерёмин — конверта и ощущения причастности. Начальник производства — спокойствия. Генеральный директор — кресла.

Он умел покупать всех и покупал всех, и это никогда не было для него ни злом, ни добром — просто описанием реальности.

А этого он не купил.

Он пробовал дважды, аккуратно, и оба раза упёрся в пустоту. Человеку не нужны были деньги сверх зарплаты, не нужна была должность, не нужна была даже благодарность.

И вот с этим Резников не знал, что делать, — а он не любил не знать.

Если человека нельзя купить, значит, его нельзя и удержать. Значит, он в любой момент может встать и уйти, и никакие рычаги не сработают.

Кроме папки.

Аркадий Ильич посмотрел на неё.

Вот она и была — единственный рычаг, который на этого человека действовал бы.

И именно поэтому им нельзя было пользоваться.

Потому что в ту секунду, когда он положит эту папку на стол Кузнецову, он получит управляемого человека — и потеряет того единственного на заводе, кто говорит ему «нет», когда нужно сказать «нет».

А без этого «нет» Резников снова поедет в следственный изолятор. Через год, через два, но поедет.

Он посчитал горизонт и получил, что рычаг стоит дешевле, чем предохранитель.

Аркадий Ильич взял папку.

Подошёл к приставному столику, где стояла тяжёлая хрустальная пепельница — он не курил, она стояла для посетителей, — и вынул листы.

Лист за листом.

Он не жёг их пачкой. Он брал по одному, поджигал зажигалкой от угла и ждал, пока догорит.

Личное дело.

Медицинская карта.

Взыскания.

Характеристика мастера.

Стенограмма.

Титульный лист техпроцесса восемьдесят восьмого года.

Объяснительная Кусакина.

Справка о смерти от четырнадцатого июля.

Табель за июль.

Бумага горела плохо, в комнате запахло гарью, и Резников на всякий случай приоткрыл окно.

На седьмом листе он остановился.

Это была объяснительная Кусакина — та самая, про штангенциркуль.

Аркадий Ильич держал её над пепельницей и вдруг, совершенно неожиданно для себя, перечитал последний абзац ещё раз.

«В связи с испытанным потрясением прошу считать мои первоначальные показания от 16.07 данными в состоянии, исключающем полную адекватность оценки».

Молодой технолог, которого в июле трясло от страха, написал начальству бумагу, в которой фактически сообщал, что видел призрака.

И начальство эту бумагу подшило и забыло.

А Ерёмин — нашёл.

Резников поджёг лист и подумал, что из всех людей на этом заводе самым опасным оказался не главный технолог с откатами и не конкурент с холдингом за спиной.

Самым опасным оказался вежливый человек, который пятнадцать лет запоминал всё подряд, потому что больше ему заняться было нечем.

Последним он сжёг сам скоросшиватель.

Потом высыпал пепел в мусорную корзину, вымыл пепельницу в раковине служебного санузла, вытер и поставил на место.

Сел за стол.

И написал на чистом листе:

«Кем бы ты ни был, ты работаешь. Остальное — не моя статья расходов».

Посмотрел на эту фразу.

И сжёг лист тоже.

В восемь вечера он вызвал Ерёмина.

— Константин Борисович.

— Слушаю, Аркадий Ильич.

— Материалы, которые вы принесли, изучены. — Резников не поднимал головы от бумаг. — Признаны не имеющими практического значения. Копии у вас остались?

Ерёмин на секунду замешкался.

— Нет.

— Константин Борисович.

— Одна, — сказал начальник службы безопасности. — Рабочая, в сейфе.

— Уничтожьте, — сказал Резников. — Сегодня. И больше по Кузнецову материалов не собирайте.

— Есть.

— И ещё. — Аркадий Ильич наконец поднял голову. — Вы её кому-нибудь показывали?

Пауза была короткой. Меньше секунды.

Но Резников двадцать пять лет торговался с людьми и умел считать такие паузы.

— Нет, — сказал Ерёмин.

— Хорошо, — сказал Резников. — Свободны.

Ерёмин вышел.