Страница 82 из 92
Не из милосердия и не из уважения. Он придумал его как предохранитель: человек, который однажды поймал Самохина на пористом литье, будет ловить и тех, кто попытается подсунуть дрянь ему, Резникову.
Но было и второе, о чём он не говорил вслух даже себе.
Он тогда посмотрел на этого сборщика в дешёвой куртке — на человека, которого только что публично купили, продали и поделили, — и увидел, что тот не боится.
Всё, что происходило в той комнате, происходило с ним, и он всё понимал, и не боялся.
Аркадий Ильич за двадцать пять лет видел такое, может быть, дважды.
Он тогда решил, что это от глупости.
К сентябрю стало ясно, что не от глупости.
И задал себе тот единственный вопрос, который задавал всегда, когда упирался в неразрешимое.
Что это меняет?
Он взял чистый лист и начал писать, как писал всегда, когда надо было решить по-настоящему.
Слева — «Использовать».
Справа — «Не использовать».
Под «Использовать» он вывел первым пунктом: рычаг. Человек, у которого есть такая тайна, управляем абсолютно и навсегда. Достаточно показать ему эту папку.
Вторым: страховка. Если завтра Кузнецов пойдёт против него, папка ложится на стол в нужном месте, и человека убирают без шума.
Третьим: цена. Информация такого класса стоит дорого, и у Резникова были люди, которые заплатили бы.
Он посмотрел на левую колонку.
Три пункта. Все три — сильные.
Двадцать пять лет назад он бы уже снимал трубку.
Аркадий Ильич перешёл к правой колонке.
И написал первым пунктом: работает.
Просто одно слово.
Потому что в этом и было всё дело.
Он вспомнил июль, когда ему в изолятор передали, что какой-то слесарь нашёл на седьмом складе задел восемьдесят девятого года. Вспомнил сентябрь, когда ему доложили, что Щукин отдал этому слесарю эталонный образец под честное слово. Вспомнил третье ноября.
И вспомнил разговор в ресторане одиннадцатого сентября, когда он спросил: «Есть ли что-то, чего вы не проверили?» — и этот человек, сытый, довольный собой, после сорока восьми часов без сна, ответил: «Есть. Температура».
Мог не отвечать. Никто бы не узнал.
Резников написал вторым пунктом правой колонки: предохранитель.
И третьим: единственный.
Он отложил ручку.
Тут была вещь, в которой он себе отчёта не отдавал, хотя и подошёл к ней вплотную.
За двадцать пять лет Аркадий Ильич Резников работал с сотнями людей и про каждого знал цену.
Самохин стоил премии и статуса. Ерёмин — конверта и ощущения причастности. Начальник производства — спокойствия. Генеральный директор — кресла.
Он умел покупать всех и покупал всех, и это никогда не было для него ни злом, ни добром — просто описанием реальности.
А этого он не купил.
Он пробовал дважды, аккуратно, и оба раза упёрся в пустоту. Человеку не нужны были деньги сверх зарплаты, не нужна была должность, не нужна была даже благодарность.
И вот с этим Резников не знал, что делать, — а он не любил не знать.
Если человека нельзя купить, значит, его нельзя и удержать. Значит, он в любой момент может встать и уйти, и никакие рычаги не сработают.
Кроме папки.
Аркадий Ильич посмотрел на неё.
Вот она и была — единственный рычаг, который на этого человека действовал бы.
И именно поэтому им нельзя было пользоваться.
Потому что в ту секунду, когда он положит эту папку на стол Кузнецову, он получит управляемого человека — и потеряет того единственного на заводе, кто говорит ему «нет», когда нужно сказать «нет».
А без этого «нет» Резников снова поедет в следственный изолятор. Через год, через два, но поедет.
Он посчитал горизонт и получил, что рычаг стоит дешевле, чем предохранитель.
Аркадий Ильич взял папку.
Подошёл к приставному столику, где стояла тяжёлая хрустальная пепельница — он не курил, она стояла для посетителей, — и вынул листы.
Лист за листом.
Он не жёг их пачкой. Он брал по одному, поджигал зажигалкой от угла и ждал, пока догорит.
Личное дело.
Медицинская карта.
Взыскания.
Характеристика мастера.
Стенограмма.
Титульный лист техпроцесса восемьдесят восьмого года.
Объяснительная Кусакина.
Справка о смерти от четырнадцатого июля.
Табель за июль.
Бумага горела плохо, в комнате запахло гарью, и Резников на всякий случай приоткрыл окно.
На седьмом листе он остановился.
Это была объяснительная Кусакина — та самая, про штангенциркуль.
Аркадий Ильич держал её над пепельницей и вдруг, совершенно неожиданно для себя, перечитал последний абзац ещё раз.
«В связи с испытанным потрясением прошу считать мои первоначальные показания от 16.07 данными в состоянии, исключающем полную адекватность оценки».
Молодой технолог, которого в июле трясло от страха, написал начальству бумагу, в которой фактически сообщал, что видел призрака.
И начальство эту бумагу подшило и забыло.
А Ерёмин — нашёл.
Резников поджёг лист и подумал, что из всех людей на этом заводе самым опасным оказался не главный технолог с откатами и не конкурент с холдингом за спиной.
Самым опасным оказался вежливый человек, который пятнадцать лет запоминал всё подряд, потому что больше ему заняться было нечем.
Последним он сжёг сам скоросшиватель.
Потом высыпал пепел в мусорную корзину, вымыл пепельницу в раковине служебного санузла, вытер и поставил на место.
Сел за стол.
И написал на чистом листе:
«Кем бы ты ни был, ты работаешь. Остальное — не моя статья расходов».
Посмотрел на эту фразу.
И сжёг лист тоже.
В восемь вечера он вызвал Ерёмина.
— Константин Борисович.
— Слушаю, Аркадий Ильич.
— Материалы, которые вы принесли, изучены. — Резников не поднимал головы от бумаг. — Признаны не имеющими практического значения. Копии у вас остались?
Ерёмин на секунду замешкался.
— Нет.
— Константин Борисович.
— Одна, — сказал начальник службы безопасности. — Рабочая, в сейфе.
— Уничтожьте, — сказал Резников. — Сегодня. И больше по Кузнецову материалов не собирайте.
— Есть.
— И ещё. — Аркадий Ильич наконец поднял голову. — Вы её кому-нибудь показывали?
Пауза была короткой. Меньше секунды.
Но Резников двадцать пять лет торговался с людьми и умел считать такие паузы.
— Нет, — сказал Ерёмин.
— Хорошо, — сказал Резников. — Свободны.
Ерёмин вышел.