Страница 5 из 92
Глава 2 Радиолюбитель
Субботы я ждать не стал.
Барахолка у платформы «Заводская» в будний день выглядит как поле после уборки: половина рядов пустая, брезент свёрнут, на утоптанной земле валяются обрывки газет и пластиковые стяжки. Но те, кто здесь сидит не ради денег, а потому что больше некуда себя деть, сидят каждый день.
Дед в выцветшей кепке был на своём месте — третий ряд, у бетонного столба.
Перед ним на клеёнке лежал тот же самый товар, что и в июле: стрелочные тестеры, катушки монтажного провода, россыпь транзисторов в бумажных кулёчках, чей-то разобранный приёмник. За два месяца ничего не продалось и ничего не прибавилось.
— О, — сказал дед, поднимая на меня глаза. — Ц-четыре-три-пять-два. Как она?
Он не помнил моей фамилии и не знал, где я работаю. Он помнил прибор.
— Работает, — сказал я. — Стрелка не залипает.
— И не залипнет. Её при мне ещё делали.
Я присел на корточки у клеёнки, чтобы разговаривать на одном уровне. Есть такая порода людей, с которыми нельзя говорить сверху вниз: они закрываются мгновенно и навсегда.
— Отец, мне человек нужен.
— Какой?
— Электронщик. Настоящий. Чтобы с осциллографом на «ты», чтобы схемотехнику понимал, чтобы мог взять плату и сказать, почему она дохлая.
Дед пожевал губами и посмотрел на меня с интересом.
— В телевизионную мастерскую сходи. На Мира.
— В мастерской мне скажут, что матрица сгорела, и выкатят цену нового.
Он хмыкнул. Одобрительно.
— Понимаешь. Ну, тогда сложнее. Хороших-то не осталось, кто был — те в Екатеринбурге сидят или вообще уехали.
Он замолчал, сгребая в кучку рассыпавшиеся резисторы. Я ждал. Торопить таких людей бесполезно — он уже думал, я это видел.
— Есть тут одна, — сказал дед наконец. — Красько. Она у меня иногда детали берёт, редкие. Лампы брала, представляешь? Молодая совсем, а в лампах соображает.
— Где найти?
— Гаражи за старой котельной. Кооператив «Сигнал», там ворота такие ржавые, не промахнёшься. Гараж её — предпоследний в четвёртом ряду, у неё всегда открыто и всегда музыка играет.
Он поднял на меня выцветшие глаза.
— Только, мил человек, я тебя предупреждаю. Характер у девки — как наждак сотый номер. Она мне однажды за пятнадцать минут объяснила, почему я в своей жизни ничего не понял. И ведь права была, вот что обидно.
Гаражный кооператив «Сигнал» стоял на пустыре между старой котельной и насыпью. Два десятка рядов, ржавые железные ворота, лужи с радужными пятнами солярки, чьи-то «Жигули» на кирпичах.
Предпоследний гараж в четвёртом ряду действительно был открыт настежь.
Изнутри доносилась музыка — что-то старое, тяжёлое, с гитарой, — и тот самый запах, который я узнал бы из тысячи. Канифоль. Горячее олово. Спирт. Раскалённая изоляция, но не аварийно раскалённая, а рабочая, от паяльника.
Я остановился в воротах.
Гараж был переделан в мастерскую целиком. Вдоль стен — стеллажи, сваренные из уголка, на них в идеальном порядке стояли коробки с надписями от руки. Под потолком — три лампы дневного света. Верстак во всю торцевую стену: паяльная станция, термофен, микроскоп на штативе с кольцевой подсветкой, лабораторный блок питания с двумя стрелочными индикаторами. Слева, под брезентом, угадывался ламповый усилитель, разобранный до шасси.
На трансформаторе, стоявшем на нижней полке, спал рыжий кот.
Спиной ко мне за верстаком сидела женщина.
Короткая стрижка, мужская рубашка в клетку с закатанными по локоть рукавами, джинсы, разбитые кроссовки. Сигарета торчала в углу рта, и она курила, не вынимая её, щурясь от дыма, потому что обе руки были заняты: в левой — пинцет, в правой — жало паяльника.
— Если телевизор — не берусь, — сказала она, не оборачиваясь. — Если стиралка — тем более. Если машина — вон, к Витьку в седьмой ряд.
— У меня плата.
— Какая?
— Управление вибростендом. Семьдесят восьмого года.
Она вынула сигарету изо рта, погасила её о край консервной банки, служившей пепельницей, и развернулась на табурете.
Лет двадцать семь. Худая, жилистая, с обветренными руками и мелким ожогом от жала на большом пальце. Глаза серые и совершенно не приветливые.
И вот здесь со мной случилось то, чего я никак не ожидал.
Тело среагировало раньше головы.
Что-то тёплое и глупое толкнулось под рёбрами, и я поймал себя на том, что отметил и рубашку, и то, как она сидит на табурете, и линию шеи, когда она повернулась. Отметил мгновенно, до всякой мысли, с той безошибочной скоростью, с какой это делают в тридцать лет.
«Кузнецов, — сказал я себе очень отчётливо. — Тебе шестьдесят четыре года. Ты сюда за специалистом пришёл».
Помогло примерно наполовину.
— Семьдесят восьмого, — повторила она. — Рабочая?
— Нет.
— А чего от меня надо? Выкинуть?
— Найти неисправность.
Я поставил на верстак сумку, достал плату и положил её на антистатический коврик.
Женщина посмотрела на плату. Потом на меня. Потом снова на плату.
— Она списана, — сказала она. — Клеймо видно. Её никто чинить не будет, такие уже тридцать лет не ремонтируют, их меняют блоком.
— Я знаю.
— Тогда зачем?
— Затем, что я хочу посмотреть, как вы это делаете.
Она откинулась на табурете и сложила руки на груди.
— Собеседование, значит.
— Собеседование.
— И кто вы такой?
— Кузнецов Алексей Михайлович. Начальник службы входного контроля критических узлов завода «Металлург».
Она молчала секунды три. Потом взяла плату.
То, что было дальше, я запомнил надолго — и, как выяснилось позже, запомнил совершенно не то, что следовало.
Я ожидал, что она сразу схватится за щуп. Так бы сделал я. Так делает любой человек с моим складом: берёшь инструмент и лезешь мерить.
Она не взяла ничего.
Сначала она просто держала плату в руках и смотрела. Медленно, как я смотрю на новую отливку: сверху, снизу, под острым углом к свету. Провела пальцем по электролитическим конденсаторам — я понял зачем, я сам так же веду пальцем по фаске, проверяя, не оставил ли резец заусенец.
Потом поднесла плату к носу и понюхала.
— Горелым не пахнет, — сказала она вслух, сама себе. — Уже хорошо.
Положила под микроскоп. Прошлась по всей поверхности, медленно, квадрат за квадратом, как проходят по шлифу. Что-то буркнула про непромытый флюс.
Только после этого включила лабораторный блок питания.