Страница 48 из 92
Глава 16 Второй отказ
Четыре дня мы с Женей разговаривали только по работе.
Это было ровное, вежливое, безупречно профессиональное общение, от которого хотелось лезть на стену.
— Евгения Павловна, протокол по третьей позиции готов?
— Готов, лежит у вас в лотке.
— Спасибо.
— Пожалуйста.
Она отрабатывала свои две недели и работала при этом лучше, чем раньше. Сдала все двенадцать методик, вычитала мои десять и нашла в трёх ошибки, дооборудовала стенд функционального прогона под четыре позиции вместо одной.
Заявление лежало у меня в ящике неподписанным.
Двадцать второе ноября стояло в нём как дата увольнения. Я смотрел на неё каждое утро и каждое утро закрывал ящик.
Привязной прогон мы ввели по рекомендации комиссии.
Формулировка в акте была общая: «провести проверку изделий текущей сборки». Конкретику придумывали мы с Вадиком и Иваном Андреевичем, и придумали, как нам тогда казалось, грамотно.
На заасфальтированной площадке за испытательным корпусом сварили привязной стенд: массивная рама, анкеры в бетон, четыре троса с тензодатчиками. Аппарат крепится сверху, раскручивает винты на полную тягу и никуда не улетает, потому что привязан.
Смысл в том, чтобы дать изделию реальную нагрузку: вибрацию от винтов, полное потребление по всем четырём каналам, работу контура управления в замкнутом режиме — и при этом не рисковать.
Мы прогнали так одиннадцатый, двенадцатый, тринадцатый, четырнадцатый, пятнадцатый и шестнадцатый борта.
Все шесть — чисто.
Двадцать второго октября в семь сорок утра на стенде стоял семнадцатый.
Было минус шесть.
Первый настоящий мороз в ту осень. За ночь асфальт прихватило, трава по краям площадки стояла седая, и от дыхания шёл пар. Оцепление — четыре человека в бушлатах, красно-белая лента по периметру, пожарный расчёт у ворот.
Аппарат стоял на раме, притянутый четырьмя тросами, и его серо-зелёная обшивка была покрыта инеем.
— Изделие семнадцать к прогону готово, — доложил Иван Андреевич.
— Начинайте, — сказал я.
Мы стояли за бетонным блоком в двадцати метрах, у переносного пульта. Я, Вадик, Иван Андреевич, оператор. Женя — с краю, с ноутбуком, подключённым к телеметрии.
Она не сказала мне за утро ни одного слова, кроме «доброе утро».
— Запуск.
Четыре винта пошли раскручиваться.
Звук нарастал — сначала низкий, потом выше, потом перешёл в тот злой, плотный вой, который издаёт большой мультикоптер на серьёзной тяге. По площадке погнало снежную пыль и сухую траву.
— Тридцать процентов, — читал оператор. — Пятьдесят. Семьдесят.
Тросы натянулись. Тензодатчики показывали тягу.
— Девяносто.
Аппарат сидел на раме ровно. Автоматика держала его в горизонте, отрабатывая малейшие перекосы изменением оборотов.
— Сто процентов. Выход на режим.
— Держать пять минут, — сказал Иван Андреевич.
Первая минута прошла нормально.
Вторая тоже.
На третьей минуте и двадцать второй секунде я увидел, как цифры на экране дёрнулись.
Крен — ноль один. Потом сразу девять. Потом минус четыре.
— Что это? — спросил Иван Андреевич.
Я не ответил, потому что уже знал.
Я видел это ровно двадцать три дня назад, в вагончике посреди степи, на таком же экране.
— Обороты разбегаются, — сказал оператор.
Первый и третий двигатели ушли на максимум. Второй и четвёртый просели.
Аппарат на раме дёрнулся.
Он попытался завалиться вправо — и его дёрнуло тросом. Потом влево — и дёрнуло с другой стороны. Автоматика получала неверные данные о положении и лихорадочно пыталась парировать то, чего не было.
— Аварийный останов! — крикнул я.
Оператор ударил по грибку.
Не успел.
Аппарат рванулся вверх и вбок с полной тягой на двух двигателях. Передний левый трос лопнул с сухим щелчком — не сам трос, вырвало анкер из бетона. «Орлан» развернуло на оставшихся трёх, он завалился и ударился нижней панелью об раму, и в следующую секунду винты пошли по металлу.
Звук был отвратительный.
Композитные лопасти разлетелись по площадке веером. Один обломок прошёл над бетонным блоком, за которым мы стояли, и воткнулся в снег метрах в сорока.
Потом стало тихо.
Аппарат висел на трёх тросах, боком, из-под расколотой панели шёл белый дымок.
— Огнетушители, — сказал Иван Андреевич очень спокойно.
Никто не пострадал.
Это я хочу зафиксировать отдельно, потому что в тот момент это было единственной хорошей новостью за сутки: оцепление стояло правильно, все были за укрытием, и лопасть прошла в стороне.
Мы потушили тлеющую изоляцию за две минуты. Обесточили, сняли, положили на брезент.
Я стоял над аппаратом и смотрел на него.
И вот теперь скажу, что почувствовал.
Не страх. Не отчаяние.
Облегчение.
Опять.
Потому что первая мысль, которая пришла в мою голову, была: вот. Вот оно опять. Значит, это не случайность, значит, есть система, значит, найдём.
А вторая мысль пришла через четыре секунды и была совсем другая.
Семнадцатый борт собирали с четырнадцатого по восемнадцатое октября.
После десятого.
После того, как восстановили контур заземления.
Вадик поднял документы через двадцать минут.
Он принёс их прямо на площадку — сменные задания, журнал операционного контроля, журнал ежесменной проверки рабочих мест, — и разложил на капоте дежурной машины, придерживая от ветра.
— Смотрите, — сказал он. Голос у него был странный. — Борт семнадцать. Операция тридцать четыре, установка контроллера, выполнена шестнадцатого октября, смена первая, сборщик Михалыч.
— Дальше.
— Журнал контроля антистатики за шестнадцатое октября. — Он перевернул страницу. — Утренний замер: рабочее место четыре, сопротивление ноль восемь ома. Дневной замер: ноль восемь. Браслеты проверены, все восемь, зелёный светодиод, подписи.
Он поднял глаза.
— Алексей Михайлович, контур был целый. Он был целый в тот день и во все остальные дни, у нас теперь два замера в смену и подпись под каждым.
Он сглотнул.
— Значит, статика ни при чём.
Мы стояли вокруг капота — я, Вадик, Иван Андреевич, Женя.
Ветер тянул позёмку по асфальту.
И до меня медленно, тяжело, как доходит до человека содержание телеграммы, дошло, что произошло.
Акт комиссии от девятого октября, подписанный шестью подписями и печатью военной приёмки, был неверен.
Причину мы не нашли.