Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 34 из 92

Аккуратно. Бокорезами. Одним резом, в двух сантиметрах от точки присоединения к шине, там, где медь уходила под плинтус.

Концы разведены в стороны на палец.

Сверху всё было закрыто линолеумом, приклеенным намертво.

Мы стояли втроём и молчали.

— Это не порвалось, — сказал Серёга наконец.

— Нет, — сказал я.

— Это кусачками.

— Да.

Он выпрямился и вытер руки о штаны.

— Лёха, — сказал он тихо. — Я контур делал. Своими руками. И присоединение к шине я сам обжимал и сам протягивал. Я тебе за него отвечаю.

— Я знаю, Серёга.

— Нет, ты не знаешь. — Он смотрел на меня. — Я его ещё и проверил, когда сдавал. Восьмого августа, при тебе. Мы с тобой вдвоём мерили, помнишь? Ноль семь ома.

Я помнил.

Дальше события пошли с такой скоростью, какой на заводе не бывает никогда.

К шести вечера на участке работала служба безопасности. К семи приехал Щукин. В восемь собралась комиссия в полном составе, плюс главный инженер, плюс Резников, плюс Виктор Степанович лично.

Я докладывал стоя, с куском медной сетки в пакете на столе.

— Механизм следующий, — говорил я. — Электростатический разряд при отсутствии заземления. Человек накапливает на себе потенциал до нескольких киловольт, берёт в руки плату — и разряд проходит через полупроводниковую структуру.

Я положил на стол распечатку.

— Ключевая особенность в том, что изделие после такого разряда чаще всего продолжает работать. В кристалле образуется микроскопический канал пробоя, который не выявляется ни визуально, ни по электрическим параметрам. Изделие проходит все проверки. А потом, под воздействием вибрации и термоциклирования, дефект развивается, и наступает отказ. Через неделю, через месяц, через два.

— Через сколько конкретно? — спросил главный инженер.

— От нескольких суток до нескольких месяцев. Точный срок непредсказуем.

В кабинете было очень тихо.

— Подытоживаю, — сказал я. — Мы имеем повреждённый контур защиты на рабочем месте сборщика. Мы имеем механизм скрытого повреждения, который объясняет, почему плата проходит любой входной контроль и все заводские испытания, а отказывает в полёте. Мы имеем факт отказа.

Я замолчал.

И вот здесь произошло то, что я запомнил лучше всего.

По кабинету прошло облегчение.

Я видел его физически. Я видел, как начальник производства выдохнул и откинулся на спинку. Как у Ивана Андреевича разгладился лоб. Как Виктор Степанович впервые за неделю взял стакан с водой не как лекарство.

Потому что эта версия закрывала всё.

Для завода — это не системный провал качества, а единичное вредительство. Для входного контроля — это не дыра в методике, а внешний фактор. Для снабжения — это вообще не они. Для директора — это разговор с главком в совершенно другой тональности: не «мы не умеем делать», а «на нас напали».

Все выигрывали. Абсолютно все, включая меня.

Особенно меня.

— Товарищ старший лейтенант? — спросил главный инженер.

Щукин не торопился.

Он взял со стола пакет с куском сетки, поднёс к свету, посмотрел на срез.

— Механизм убедительный, — сказал он наконец. — Повреждение — факт. Умышленность повреждения — тоже, с таким срезом иначе не бывает.

Он положил пакет.

— Но у меня два вопроса, и оба неудобные.

— Слушаем.

— Первый. Почему упал именно десятый?

Он обвёл взглядом комиссию.

— На этом участке собирали все десять изделий. Контур был перекушен, судя по всему, давно — линолеум приклеен, шов не свежий. Значит, статический риск был одинаковым для всех десяти бортов. Почему девять отлетали программу без единого замечания, а десятый упал?

Я ответил сразу, потому что думал об этом ещё на пандусе.

— Потому что электростатическое повреждение — вероятностный процесс, товарищ старший лейтенант. Оно зависит от того, накопил ли конкретный человек заряд в конкретную минуту, в какой точке коснулся, какая была влажность. Из десяти плат могло получить повреждение одна. Могло три. Могло ни одной.

Щукин помолчал.

— Принимается, — сказал он. — Второй вопрос. Кто перекусил?

— Это вопрос не к технической комиссии, — сказал главный инженер. — Это вопрос к службе безопасности и, возможно, к правоохранительным органам.

— Согласен. — Щукин закрыл планшет. — Тогда у меня замечаний к формулировке нет.

Акт подписали девятого октября.

Формулировка была осторожная и профессионально безупречная:

«Установлено нарушение целостности системы защиты от электростатических разрядов на участке сборки изделия, носящее признаки умышленного повреждения. Наиболее вероятной причиной отказа изделия 10 является скрытое повреждение полупроводниковых структур полётного контроллера электростатическим разрядом в процессе сборки. Рекомендовано: восстановить контур; ввести ежесменный инструментальный контроль сопротивления рабочих мест; провести проверку изделий текущей сборки; материалы по факту повреждения контура передать в службу безопасности предприятия».

Шесть подписей. И печать военной приёмки.

Я расписался третьим.

И, расписываясь, почувствовал то, чего не чувствовал уже десять суток.

Почву под ногами.

Понимаете, это очень трудно объяснить человеку, который не проходил через отказ.

Когда изделие падает и ты не знаешь почему — ты не спишь. Не потому, что боишься наказания, а потому, что у тебя в голове висит незакрытая операция, и она висит там круглые сутки, и ты просыпаешься в четыре утра и продолжаешь её крутить.

А когда причина найдена — она закрывается. Щёлкает замок. И ты впервые за десять суток спишь.

Я подписал акт и почувствовал этот щелчок.

И не насторожился.

Вечером я зашёл в лабораторию.

Женя сидела за своим столом и что-то считала в тетради — в обычной бумажной тетради в клетку, она всегда сначала считала на бумаге.

— Подписали, — сказал я.

— Знаю.

— Причина установлена. Контур восстанавливаем завтра с утра, Серёга уже наряд выписал. Плюс вводим ежесменный контроль каждого рабочего места, с записью в журнал.

— Хорошо.

— Плюс мы теперь обязаны проверить все изделия текущей сборки, — я сел на соседний стул. — Это четыре борта. Их надо разобрать, снять платы, прогнать по расширенной программе и собрать обратно.

Женя не подняла головы.

— Вы что считаете? — спросил я.

— Ничего, — она закрыла тетрадь. — Так.

— Женя.

— Что?