Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 18 из 117

Глава II

Кронштадтские Филемон и Бавкида — Что такое «денщик» ? — Горе от генеральского чина — Из Харибды в Сциллу — Корабельный писарь — Как матросы пьют водку — Боцман Воронов (физиологический очерк) — Опять Мишель Пупо — Ночная тревога — Ниборг — Корсер — Ночь на пароходе — Киль утром — Голштинский пейзаж из окон вагонов железной дороги — Гамбург — Чуть-чуть не разбиты вдребезги — Поездка в Копенгаген — Датский ландшафт — Копенгаген — Снова в Ниборге, и вдобавок еще на большом обеде и на бале — Ниборгское общество и преимущественно дамы — «Ретвизан» печет несметное количество пирогов и накрывает на стол — Пир Валътазара — Снимаемся с якоря

В первой главе моих путевых впечатлений я описывал вам Кронштадт, распространялся с особенной подробностью по поводу мостовой, писарей и пыли этого города, пускался в рассуждения касательно конторы над портом и проч., и проч., т.е. говорил большей частью о предметах почти посторонних и ни слова почти не сказал о лицах и предметах, составляющих собственно сущность нашего корабля и мореходной жизни. Так, например, я едва коснулся матросов и, что всего удивительнее, не подумал познакомить вас с сигнальщиком Михайлой Шестаковым.

Михайла состоит при мне в должности камердинера, или денщика, вестового, как принято называть у нас нижних чинов, исправляющих лакейскую должность. Со второго же дня нашего плавания я и Михаила живем в такой тесной дружбе, что, говоря о себе, я необходимо должен говорить и о нем; впрочем, не стал бы я упоминать ни о том, ни о другом; но Михайла представляет слишком замечательный образчик человеческого рода, чтобы можно было умолчать о нем.

В жизнь свою (а жил я довольно много и долго) не встречал я еще человека, до такой степени насквозь прошпигованного семейственным элементом. Он, кажется, потому больше и принял так охотно роль камердинера (никто, как увидите, не принуждал его к этому), что она давала ему возможность возиться с чашками, колоть сахар, мыть каюту, убирать постель и проч. Если предположить, что у людей, действительно отданных семейной жизни, чувство семейственности равняется по величине грецкому ореху, у Михаилы оно, бесспорно, достигает размеров страусова яйца — никак не меньше.

Вот между тем данные, на которых воздвиглось такое сильное чувство.

Михайла женат на чухонке, которая восемью годами старее его и которая, по словам матросов (а они, надо сказать, не очень взыскательны в отношении к красоте), обладает таким лицом, что кажется, «к нему прицеплялись круглый год все якоря кронштадтской Купеческой гавани». Основываясь на словах тех же матросов, нравом своим жена Михаилы «вышла прямо из ножевого завода». Она гложет его с утра и до вечера как черствую корку, пилит как тугое дерево, полощет как тряпку.

Со всем тем, Михайла Шестаков не надышится ею; у него только и разговору, что о ней; только и мысли — как бы порадовать заграничным каким-нибудь подарком супругу, «свою немку» — как он обыкновенно хвастливо ее называет. Не было еще такого города, из которого я не писал бы письма на имя Вильгельмины Шестаковой. Она, очевидно, держит его в страшных ежовых рукавицах; он, очевидно, боится ее пуще командира и барона Ш., но гнет этот нимало не обременяет Михайлу, напротив: он сладостно потягивается под ним, как зябкий человек, притиснутый широкой пуховой периной.

Заметьте между тем: Михайла женился не по страсти; влечение сердца, сродство двух душ, стремящихся друг к другу, все это не играло ни малейшей роли в его женитьбе на Вильгельмине.

Рассказывая мне свою историю, он признавался, что в первое время совсем не любил своей немки; она ему, скорее, тогда вовсе даже не нравилась; женитьба его была, собственно говоря, по расчету; благоразумие послужило к тому поводом.

Вот как это случилось.

У Михайлы умер дядя; племяннику досталось в наследство: двадцать целковых деньгами, тулуп и сапоги покойника; затем — три платка и две ситцевых поневы покойной жены дяди (дядя был вдовый).

Наследство повергло Михаилу в крайний предел восхищенья и, вместе с тем, поставило его в чрезвычайно затруднительное положение: что делать со всем этим добром? Продать, конечно! Но продавать не хотелось; жаль было. Вообще Михайла продавать не любит; он скорее человек приобретательный, бережливый. Лежать-гнить наследству в матросском сундуке... опять жалко. Трудно решить, чем бы кончилось дело, если б не произошло вскоре после этого еще одного обстоятельства: один из унтер-офицеров продавал за баснословно дешевую цену самовар, чайник и три чашки; он особенно пристал к Михайле, зная, что у последнего водились наличные деньги. Михайла потребовал, конечно, еще сбивки, унтер-офицер уступил, и Михайла увидел себя во владении вышеозначенных предметов, не сознавая еще хорошенько, что новая покупка окончательно только обременяла его. И в самом деле, что делать холостому человеку с самоваром? Самовар, чайник, чашки тогда ведь только и получают полное свое значение, когда есть под рукою хозяйка, когда есть кому принести воду, заварить чай, вымыть чашки. Все это, очевидно, дело человека семейного, а не холостого бобыля-матроса. «Продать все это», — думал иногда Михайла, оглядывая с грустною заботливостью самовар и чашки. Но нет, — опять-таки жалко!

Поставленный в крайне затруднительное положение своим богатством, Михаила женился на чухонской прачке, проживавшей в соседстве казарм. Он женился тогда, движимый единственною целью: сберечь свои сокровища, дать им смысл, значение. Теперь он бережет каждую нитку, веревочку, пуговицу уже потому, собственно, что женился.

Михайле дали угол, определяемый у нас обыкновенно в казармах женатым людям.

Я был в таких углах и могу дать вам о них верное понятие; представьте себе средней величины комнату, разгороженную дощатыми перегородками на пятнадцать, на двадцать каморок, аршина на два в квадрате; перегородки не доходят до потолка; потолок общий у всех, следовательно.