Страница 105 из 117
Новый город ничуть не лучше старого; разница вся в том, что здесь дома выбелены как заново, выше, иногда достигают восьми этажей; единственным их украшением служат зеленые жалюзи окон, которые напоминают несколько Испанию. Каждый из этих домов превращен почти в гостиницу для приезжающих; многие нарочно выстроены с тою целью, чтобы вмещать целые караваны туристов.
Еще при въезде в старый город легко было заметить, по разнообразию типов и костюмов, что население Ниццы сильно переполнено иностранцами; новый город исключительно уже служит сборным пунктом всех возможных национальностей; это обстоятельство сразу бросается в глаза. Тут, едва вступили мы на мост, и в первый раз на чужеземной почве, услышали звуки родного языка.
Из множества гостиниц мы выбрали Pension Suisse; она пленила нас своей дешевизной и тем еще, что тут позволяли курить, — что, как уверяли нас, не дозволяется в других, более аристократических отелях.
Pension Suisse находится в улице Массена, скучной и мрачной улице; к счастью, дом, в котором помещен отель, несравненно выше противоположных домов, так что, взяв номер в верхнем этаже, мы вдоволь могли любоваться видом на долину Carabucel, усеянную загородными домами и лимонными садами.
Так как оставалось еще часа два до обеда, я и товарищ мой N. отправились бродить куда глаза глядят.
Из улицы Massena вышли мы на большую площадь; при начале ее находится род жалкого сквера: дюжины три жалких, тощих дерев; принимая в соображение сильную растительность Ниццы, можно было думать, что деревья эти привезены сюда из-за границы для излечения от чахотки. Их окружает решетка; по дорожкам бегают дети; на скамьях, расставленных кое-где, виднеются группы разряженных дам и мужчин.
Не предупрежденные гидом или пояснительными заметками туземцев и не зная, следовательно, что чахлый этот сквер носит громкое название публичного сада и служит любимым местопребыванием русского общества, мы прошли мимо, не отдав ему должного внимания. Взамен этого любопытство наше сильно било возбуждено вывеской; она украшала третий дом от улицы Массена, непосредственно против сада; вывеска гласила: «Alphonse Karr, — fleuriste».
Была ли возможность не заглянуть в стеклянную дверь, которая вдобавок была полураскрыта! Мы вошли в небольшую комнату, уставленную растениями; за прилавком, уснащенным цветами, сидела женщина, вязавшая букет; на окне стояли две тоненькие бутылочки с какою-то желтоватою жидкостью.
— Скажите, пожалуйста, что это такое? — спросили мы, указывая на флаконы.
— Это ликер, который приготовляет г. Альфонс Карр.
— Какой маленький запас; вероятно, у вас все уже раскупили?
— Нет; это только так, для образчика... Не прикажете ли букет?
— Покорно благодарим; мы зашли, думая найти здесь знакомых...
С этими словами вышли мы на улицу.
Из того, что узнал я впоследствии, оказывается ясным, как день, что Карр занимается продажею цветов не столько из выгод, сколько чтобы казаться еще интереснее в глазах прекрасного пола. Я готов думать, что у него не было даже другой цели, когда в продолжение двадцати лет и чуть ли не в каждой своей книге рассказывал он, как страстно любит цветы, как способен целые сутки не отрываться от бирюзовых лепестков Vergiss-mein-nicht; иначе, согласитесь, зачем было бы об этом так долго, так настойчиво распространяться? Нет возможности предположить, чтобы рассуждал он таким образом перед открытием лавочки: «Вот двадцать лет, как я всем прожужжал уши, что без памяти люблю цветы; репутация моя как отличного садовника готова; открою лавочку цветов, — и нет сомнения, ко мне преимущественно побегут покупатели!» Очевидно, такой расчет не входил в соображение почтенного романиста. Ему нечего прибегать к торговле, когда его
Осы,
издаваемые в Ницце, повсюду раскупаются; когда что ни год пишет он новый роман, за который платят ему очень хорошо. Нет, открывая лавочку, он, по всей вероятности, думал таким образом: «Давно рассказываю я о любви своей к цветам; этим способом успел я затронуть особенно моих читательниц; человек, который так любит цветы, конечно, должен иметь нежные чувства и чувствительное сердце; женщины, без сомнения, страшно заинтересованы мною; что же будет, если я открою цветочную лавочку в Ницце — городе, куда собираются дамы всех стран света!» И действительно, стоит поговорить минуту с любой обитательницей Ниццы, чтобы услышать об Альфонсе Карре и его цветочной лавочке. Для достижения полного эффекта недостает только, чтобы Карр постоянно находился за своим прилавком, окруженный цветами и даже в костюме пастушка. Предположение наше тем еще оправдывается, что Карр тщательно избегает общества мужчин и постоянно вращается в кругу дам, преимущественно русских.
Человек свободы, он, сказывали нам, не прочь надеть ярмо невольничества, когда оно возлагается нежной ручкой особы прекрасного пола. В то время как мы были в Ницце, ярмо это возложено было на него одною из наших богатых соотечественниц. Оборони меня Боже делать на его счет какие-нибудь двусмысленные предположения. Я готов согласиться, что самая мысль открыть лавочку не имеет другого намерения, как то, чтобы сблизиться с дамским обществом и этим способом расширить круг своей наблюдательности касательно изучения женщин. (Не может же он остановиться на двух последних своих сочинениях: «О женщинах» и «Еще о женщинах»; вероятно, он замышляет еще третью книгу в том же роде и ищет для нее материалов.)