Страница 33 из 154
Через пять минут Ребровы сидели в столовой, а перед ними дымились тарелки с борщом, жрать хотелось неимоверно, и они сразу накинулись на еду.
— Погоди, мужики… погоди, я сейчас закусь сварганю, — совсем решил доконать братьев своей добротой повар. — Выпить вам надо, а то окочуритесь…
— Так кто ж против… — отложил ложку Шурка. — Только нечего…
— Сейчас будет! — И повар скрылся в подсобке.
Ребровы сидели обалдевшие, не понимающие, а здоровенный кошак, килограммов на восемь, щурил на них зелёные глаза с картофельных мешков.
— Сторож, — заметил Шурка.
Дверь подсобки хлопнула.
— Ага, сторож… Стервец: целыми днями дрыхнет на мешках, а ночью мышами промышляет. — С этими словами повар бухнул на стол бутылку «Московской». — Щас, огурчики… Стаканы… — суетился он. И, расставив, сел напротив Ребровых.
— А вы братаны, значит? — Он разлил водку по стаканам.
— Ага, я Славка, а он Шурка.
— Ну и я Сашок. Давай, за ваше здоровье!
Подняли, чокнулись, выпили.
— Ешьте, мужики, — сказал Сашок, зажёвывая огурцом, — ешьте.
И братья набросились на еду.
Когда Сашок наливал по второй, братья уже отмякли и согрелись. Приятное тепло от водки и горячего борща растекалось по телу.
— Одного не могу понять, — продолжил пытать повар, — вы зачем в реку-то полезли?
— Разобраться нужно с показаниями аппаратуры, — не стал вдаваться в подробности Славка.
— Ага… Ну эт тоже понятно. — И, пожевав с минуту ус, повар наконец-то решился: — А собаку-то чё взялись вытаскивать?
Шурка от неожиданности даже борщ перестал хлебать:
— А чего её — бросить нужно было? Она же уже там, того… Не выплыть ей было!
— Да понятно! Одно непонятно… — Он внимательно посмотрел на Славку. — Сам чуть-чуть не навернулся, я ж видел, а собаку вытащил! Зачем? А?
— Ну как зачем?! — Славка тоже перестал жевать. — Живая она! Жить хотела! Понимаешь? Странный ты человек! ЖИТЬ!
Вечером от главного геолога братья узнали, что Белка — собака повара.
А ещё через день Шурка и Славка улетели в Саранпауль. На этом их приключение закончилось. Через два дня они уже были в Северном. Работу оформили, защитили и сдали. Неплохая вышла работа, даже хорошая — зацепили братья глины. Собирались съездить ещё, да так и не получилось…
Много позже, сидя у Шурки дома, Славка, держа на коленях Шуркиного кота Василия и лаская его, рассуждал:
— Реинкарнация… сансара… индуисты… буддисты… Все они говорят, плохо это! Обратно на землю — опять страдать… А я бы вернулся сюда. А то кто же тогда станет заботиться о брошенных кошках и собаках? — Он потрепал коту ухо. — А дети? А тётки? Нет, я обратно сюда попрошусь! Не нужна мне эта нирвана! Мне сюда надо!
Интермедия. Кот Василий
Будем гладить всех мурчащих,
Тёплых, сонных, настоящих,
Запуская руки в меховые животы.
Переменчивы все вещи
В странном мире человечьем,
Постоянны мягкие, мурчащие коты.
О. Пулатова, «Тёплые коты», группа Fleur
Мир так устроен, что все люди делятся на кошатников и собачников.
Шурка — кошатник. Кошки — его страсть.
Он всегда любил этих своенравных мяукающих бестий, которые умеют притвориться белыми и пушистыми. А могут внезапно войти в образ «зверь-совсем-зверь», и тогда их зелёные (или жёлтые) глаза мечут искры, когти выпущены, шерсть вздыблена, а откуда-то изнутри раздаётся мерзкий, гнусавый вой.
Но Шурку не проведёшь: он хорошо знает, как они беззащитны, и, как, несмотря на всю свою показушную храбрость, остро нуждаются в нашей любви, хотя и тщательно это скрывают. Они даже мяукать выучились для нас, для людей, в природе кошки общаются друг с другом совсем иначе (но это их кошачий секрет).
Шурка с детства дружил с кошками.
Во-первых, потому, что они жили в его дворе. Котята — которым, как всем молодым зверятам, интересно узнать, как устроен мир, и которые бесстрашно шли знакомиться с ребятишками. Бездомные взрослые коты и кошки, те не особо шли на контакт со страшной угрозой под названием «дети», но Шурка умел ладить и с ними.
Во-вторых, в семь лет у него появился свой собственный кот — Васька. Серый, полосатый — камышовой окраски — он попал в Шуркин дом крохотным котёнком и прожил в нём полтора года. В детстве у Шурки непросто складывались отношения со сверстниками — рос он слабым, болезненным ребёнком — и Васька был его единственным другом. Пока оставался котёнком. Потом, когда вырос, он повадился ходить к кошкам по подвалам и подцепил лишай. Тогда эту заразу не лечили… Это была первая боль утраты. Вся семья поклялась, что больше никогда! Никогда! Ни одна кошачья лапа не переступит порог этого дома!
Она и не переступила. Того дома.
Время шло, Шурка вырос, выучился, женился, стал большим и самостоятельным, у них с Соней родился Влад. В далёком северном посёлке у младших Ребровых появился свой дом, и Шурка ещё не знал, что время той страшной клятвы уже истекло. Да и не распространялась та клятва на порог нового дома.
В августе 91-го, как раз, когда в Москве бузили гэкачеписты, младшие Ребровы получили квартиру. Состояние её было, прямо скажем, аховое, и потребовалось множество вечеров, чтобы привести её в порядок. В один из таких актированных дней, когда Шурка возился с входным замком, меняя его, мимо прошёл сосед сверху. Ребров уже однажды видел его краем глаза и знал, кто это. Прошёл и прошёл, Шурка не стал отвлекаться. Но сосед вдруг вернулся.
— Привет, — сказал он.
— Привет, — коротко взглянув, кивнул Шурка и продолжил копаться во внутренностях замка.
— Новенькие?
Шурка вытер руку о штанину и подал соседу:
— Шура.
— Николай. — Сосед уверенно сжал руку. — Куришь?
— Курю.
Закурили. Несколько минут они молча изучали друг друга, и было заметно, что Николай хочет что-то спросить, но не знает, с чего начать.
— Мы живём здесь… — он кивнул наверх, — над вами… Уже пять лет.
— Угу… — Шурка тоже не знал, чего говорить. Они продолжили курить молча. Когда сигарета подошла к концу, Николай наконец решился:
— А если бы ты выбирал, кого бы выбрал: кота или кошку?
— Кота, — не моргнув глазом брякнул Шурка. Он же ни о чём таком не думал…
Сосед молча затушил в банке сигарету и пошёл наверх. Шурка поглядел вслед, пожал плечами, ещё пару раз затянулся, тоже затушил окурок и продолжил ковыряться с замком.