Страница 152 из 154
Песнь шестая. Мама-олениха
«Хадко Неко! Бабушка Неко!». Молодежь топилась у чума Неко, но не смела войти.
«Хадако! — ворчала Неко. — Бабушка! Сегодня бабушка, а вчера пухуця — старуха! Куска лишнего не дождешься…»
Неко лукавила, и кусок ей доставался, хоть лишнего в стойбище никогда не было, и относились к ней со всем уважением. За глаза называли «старухой», ну а как её называть? Дочь великого шамана, и лет её уже за сотню
[19]
[У ненцев есть год лето и год зима, таким образом год идёт за два, Неко всего чуть за пятьдесят.]
.
— Заходи, Ёнко! — крикнула она. — Другие пусть останутся, холода напустите…
Внук аккуратно открыл полог чума и вполз боком.
— Чего раскричались, спать бабушке не даёте? — спросила Неко, строго глядя на внука.
— Главный бык не встал, — наклонив голову, сокрушённо ответил Ёнко.
Главный бык, её бык, Еванде. Десять лет назад глупая похотливая важенка понесла от дикаря из тундры, но оленёнка сбросила в кусты и ушла. Неко сама нашла его по еле слышному плачу и принесла в свой чум. Слабенький был, чуть дышал. Думали уже принести его в жертву Илибембертя, но что-то ёкнуло внутри, расцветка показалась чуть странной, чуть темнее, дикая кровь проглянулась, и она оленёнка оставила. Еванде — «сирота» был слаб и еле вставал на ножки. Но за месяц Неко выкормила и выходила его, и ещё через два отдала его в стадо. Но Еванде, как настоящий «авка»
[20]
[Оленёнок, выкормленный в чуме.]
, заходил к Неко. Мордой открывал полог и нагло влезал в дом к маме-оленихе.
Так прошёл год. А ещё через два Еванде возмужал, стал красавцем, завёл себе важенок и стал гонять быков, только копыта сверкали. Дикая кровь! Он и мужиков в стойбище мог шугануть. И только Неко оставалась для него непререкаемым авторитетом, матерью-оленихой. А она и не отказывалась, нет-нет, да и принесет своему выкормышу корку хлеба.
И через год Еванде встал во главе стада. А теперь, говорят, лёг.
Бабушка Неко торопливо тянула шерстяные носки, резиновые сапоги, надевала малицу и бормотала: «Что же с тобой, сынок? Кто тебя обидел? Сейчас мы разберёмся… Сейчас… Ишь!»
— Вчера он в гоне участвовал? — крикнула она, выходя из чума, в правой руке Неко держала веревку, кидать её она умела не хуже любого мужчины.
— Подрался вчера с молодым… — ответил кто-то.
— Погнал молодого? — уточнила она.
— Погнал… Но…
— Что но?!
— Ударил тот его… в бок.
Неко выругалась по-русски и пошмыгала к стаду.
Еванде лежал в сторонке от остальных оленей, положив рогатую морду на мох и прикрыв глаза. Услышав шаркающие шаги Неко, олень насторожил свои длинные уши и принюхался. «Нет, не все ещё плохо», — улыбнулась про себя Неко.
Она подошла к оленю и наклонилась, Еванде поднял голову и тусклым взглядом посмотрел на неё.
— Ну, мой оленёнок? Захворал? Молодой бык обидел тебя? Вот мама-олениха твоя пришла, полечит тебя, споёт колыбельную, оленёнку моему… — Она подняла руку и покачивая ей тихо-тихо запела:
«Нюва, маня нюва, Сядотакоева. Ева, ева, ева, Нюва сава нюва…»
(«Наш сынок, сыночек на личико пригожий. Баю, баю, баю, наш сынок хороший»). Олень натужно вытянул шею и замычал.
«Ебцотакоева, Пэдавакоева. Ева, ева, ева, Меретакоева»,
— продолжала выводить Неко («Наш малыш проворный, Быстрый, резвый, шустрый. Баю, баю, баю, он у нас проворный».) Олень весь напрягся, опершись на задние ноги, поднял зад (на снегу была видна кровь, но совсем немного). А Неко пела дальше и танцевала, а кто-то из молодых тихо шепнул: «Поднимет ведь шаманка! Её-её поднимет!».
И подняла! Еванде уже стоял, задрав голову, и хрипло подпевал своей приёмной маме-оленихе. Наконец, Неко замолчала, сунула в мохнатую морду Еванде сухарь, хлопнула его по холке и, повернувшись к молодым, строго сказала: «За стадом лучше смотреть надо! Неучи…», — и, развернувшись, пошмыгала к своему чуму…