Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 144 из 154

Главный бык, её бык, Еванде. Десять лет назад глупая похотливая важенка понесла от дикаря из тундры, но оленёнка сбросила в кусты и ушла. Неко сама нашла его по еле слышному плачу и принесла в свой чум. Слабенький был, чуть дышал. Думали уже принести его в жертву Илибембертя, но что-то ёкнуло внутри, расцветка показалась чуть странной, чуть темнее, дикая кровь проглянулась, и она оленёнка оставила. Еванде — «сирота» был слаб и еле вставал на ножки. Но за месяц Неко выкормила и выходила его, и ещё через два отдала его в стадо. Но Еванде, как настоящий «авка»

[20]

[Оленёнок, выкормленный в чуме.]

, заходил к Неко. Мордой открывал полог и нагло влезал в дом к маме-оленихе.

Так прошёл год. А ещё через два Еванде возмужал, стал красавцем, завёл себе важенок и стал гонять быков, только копыта сверкали. Дикая кровь! Он и мужиков в стойбище мог шугануть. И только Неко оставалась для него непререкаемым авторитетом, матерью-оленихой. А она и не отказывалась, нет-нет, да и принесет своему выкормышу корку хлеба.

И через год Еванде встал во главе стада. А теперь, говорят, лёг.

Бабушка Неко торопливо тянула шерстяные носки, резиновые сапоги, надевала малицу и бормотала: «Что же с тобой, сынок? Кто тебя обидел? Сейчас мы разберёмся… Сейчас… Ишь!»

— Вчера он в гоне участвовал? — крикнула она, выходя из чума, в правой руке Неко держала веревку, кидать её она умела не хуже любого мужчины.

— Подрался вчера с молодым… — ответил кто-то.

— Погнал молодого? — уточнила она.

— Погнал… Но…

— Что но?!

— Ударил тот его… в бок.

Неко выругалась по-русски и пошмыгала к стаду.

Еванде лежал в сторонке от остальных оленей, положив рогатую морду на мох и прикрыв глаза. Услышав шаркающие шаги Неко, олень насторожил свои длинные уши и принюхался. «Нет, не все ещё плохо», — улыбнулась про себя Неко.

Она подошла к оленю и наклонилась, Еванде поднял голову и тусклым взглядом посмотрел на неё.

— Ну, мой оленёнок? Захворал? Молодой бык обидел тебя? Вот мама-олениха твоя пришла, полечит тебя, споёт колыбельную, оленёнку моему… — Она подняла руку и покачивая ей тихо-тихо запела:

«Нюва, маня нюва, Сядотакоева. Ева, ева, ева, Нюва сава нюва…»

(«Наш сынок, сыночек на личико пригожий. Баю, баю, баю, наш сынок хороший»). Олень натужно вытянул шею и замычал.

«Ебцотакоева, Пэдавакоева. Ева, ева, ева, Меретакоева»,

— продолжала выводить Неко («Наш малыш проворный, Быстрый, резвый, шустрый. Баю, баю, баю, он у нас проворный».) Олень весь напрягся, опершись на задние ноги, поднял зад (на снегу была видна кровь, но совсем немного). А Неко пела дальше и танцевала, а кто-то из молодых тихо шепнул: «Поднимет ведь шаманка! Её-её поднимет!».

И подняла! Еванде уже стоял, задрав голову, и хрипло подпевал своей приёмной маме-оленихе. Наконец, Неко замолчала, сунула в мохнатую морду Еванде сухарь, хлопнула его по холке и, повернувшись к молодым, строго сказала: «За стадом лучше смотреть надо! Неучи…», — и, развернувшись, пошмыгала к своему чуму…

Песнь седьмая. Внук Росомахи

Илько быстр шёл на лыжах по снежной тропе в сторону болота. Впереди, задрав хвосты, рысили два песьих брата: Сэвтя и Ясавей.

Не любит болото лесной ненец — неща. Не любит. То ли дело лес? В лесу неща всё понятно. В лесу ему привычно. Все тропы знает, и собаки знают. В снегу не проваливается. И белок в лесу много, соболей с Пэмыла — Русского Урала заносит, и горностая. На еду можно тетерева подстрелить, ну, на худой конец, куропатку.

А болото? То наст, то вода. Зверя нет, птицы нет. Одни олени и тундровые ненцы. И ещё росомахи! Главный враг ненца в тундре не волк. Нет! Не медведь. Росомаха! Дурной, грязный зверь.

По спутниковому телефону ему позвонил зять, муж любимой сестры Хадне, Мяце. Хадне сосватали и выдали замуж за тундровых ненцев, Илько это не понравилось, но, по мнению родителей, брак был выгодный. Тундровые — богатые. Лесной ненец живет случаем, удачей. Есть рыба — есть деньги, есть зверь — есть деньги. Нет рыбы и зверя — нет денег. А без денег… Вот и отдали Хадне в тундру.

Мяце по телефону жаловался на росомаху. Зверь обнаглел и брал не только больного оленя, как ему положено, но и молодых телят. Брал нагло. Убивал, терзал и бросал, словно обезумев. А за зверем шла стая песцов, пировала на брошенной добыче и рвала вокруг всю живность, даже собаки боялись отходить от стойбища.

«Ты же внук Росомахи! — закончил разговор Мяце. — Угомони зверя!»

Дурацкая какая-то история. Их, лесных ненцев Пяку, считали потомками матери-Росомахи. Легенда же. Все учились в интернатах, все изучали биологию и все знали, что люди — потомки людей. Ну какие росомахи?

Хотя про себя Илько знал, что он и правда хорошо чувствовал зверя. Не в смысле запаха. Запах росомахи почувствует любой, самый вонючий зверь — росомаха. Он знал, где зверь пойдёт, где затаится, где будет спать и отлёживаться. И Илько принял вызов.

Быстро по раннему насту на болоте вжикали лыжи, верно бежали впереди собаки, рыжий Сэвтя время от времени рыл носом снег, пытаясь учуять зверя. Сэвтя — нюхач, Сывтя какой-то своей собачей душой знал, на кого они шли. Ясовей нет, а этот — да.

Илько встал. Вытер пот со лба, откинул капюшон, перехватил удобнее карабин и быстро двинулся дальше… По его расчётам, до стада сестры оставалось ещё километров двадцать — двадцать пять… Сестра попросила, значит, он решит. Найдёт обезумевшего зверя и угомонит, или он не внук Рассомахи…

Песня восьмая. Песня шамана

…Там-там-та-та-та-там… Там-там-та-та-та-там… — пел шаманский бубен — табиде пензер

[21]

[Шаманский бубен.]

. Луна заливала снежный простор синевато-белым слепым сиянием. Сухое дерево на поляне подрагивало в такт бубну. Тундра, откликаясь эхом, внимала песни шамана. Найта Худи камлал…

Небо открылось, по нему побежали духи оленей, выглянул и снова спрятался Илибембертя, понял, не его сегодня зовёт Найта Худи. Шаман звал своих собратьев. Как волку, шаману иногда нужно попеть в стае, просто так, чтобы пупом своим ощутить Вселенную, дух её и её дыхание.

Первым на песню откликнулся шаман Урэр с Луны, он всегда первым слышит своих собратьев, застучал в небесный бубен, запел, завывая… Там-там-та-та-та-там…

В 36-м Найта Худи привезли в Нарьян-Мар. Красноармейцы не верили, что он может камлать. Народ Севера клялся, что Найта-Худи может белый снег сделать красным. Но красноармейцы лишь посмеялись. Вот сейчас они его к стенке сельсовета поставят и будут расстреливать… Медленно. По одной пуле.