Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 14 из 154

Такая неуёмная щедрость как-то его подвела. Ване предложили поучаствовать в «бизнес-проекте»: привезти пива и водки из Сургута и продать в общаге с наценкой. Пиво и водку привезли, но Ваня устроил сабантуй на всю общагу, и все всё выпили, даже не удосужившись расплатиться с Ваней. Наварил Ваня денег…

Уже летом 93-го Ваня по собственной инициативе предложил братьям съездить на его «лаптёжнике» за грибами. «Я, Шурка, шареной картошки с грипами хочу, как мамка телала, только не снаю, кте они растут, как они растут, вы со Слафкой покашите, а мы фместе съестием».

К тому времени он уже был знаком и со Славкой.

Братья и рады были показать, но на «лаптёжнике» в такие места не проедешь. Всё равно съездили — не в грибах, в конце концов, дело! И даже что-то насобирали. Возле Северного — и не в грибных местах, и не в грибной год — всегда можно их найти. И Ваня насобирал, хотя, как оказалось, действительно не разбирался в грибах — и это десять-то лет прожив на Севере! Из леса они вернулись к Славке, нажарили общую добычу с картошкой и лучком и употребили всё это под холодненькую водочку.

А потом они виделись всё реже… реже. Реже и…

Совсем Ваня пропал осенью 94-го. Уехал в отпуск на Большую землю, на родину — в свою чувашскую деревню — и не вернулся.

Что больше всего обидно Шурке — он его фамилии не помнит…

И ещё про Ваню. Хотя нет, про Наташку

Дверь распахнулась, и звонкий, слегка с хрипотцой женский голос крикнул: «Вань, хорош массу давить!»

Шурка под одеялом с шумом выдохнул. Они что, вчера не закрылись? Кого ещё принесло? Он вернулся поздно с «полей». Потом они с Ваней приговорили «пузырёк» беленькой (обещанная входная Реброва), душевно поговорили и спать легли уже после полуночи, и вот сегодня праздник, день Седьмого ноября — красный день календаря, спать бы и спать, а тут орут над самым ухом.

— Наташка, б… ть… сараса, кончай орать по утрам! — заматерился Ванька.

— А чего не орать, Вань? Ты мне чего обещал, а? Говорил, Седьмое ноября справим вместе! Уже десять, хорош дрыхнуть, блин! — продолжал бузить женский голос.

— Да встану я, встану, ты только свали! У меня стоит с утра.

— Стоит — это хорошо. Плохо, когда не стоит! — Последнюю фразу голос выкрикнул с напором и захохотал.

— Ты мне телигента разбудишь, давай не ори, — урезонивал Ваня.

— Кого-о-о-о?! Телигента? Какого ещё телигента?

Шурка под одеялом замер, но понял: заметили.

Одеяло рванули, он едва успел прикрыть себе пах руками.

— И у этого стоит! Нет, ты посмотри, какая комната! У всех стоит! Везёт же кому-то!

Шурка открыл глаза. Над ним, посверкивая золотой фиксой, улыбалась огненно-рыжая бабёнка лет двадцати пяти в джинсах и свитере. Она с пристальным вниманием разглядывала Реброва.

— Красавчик… Ваня, ты чего такого красавчика прячешь? А? Телигент, говоришь… Колись, телигент, как зовут?

Шурка, приподнявшись на кровати, потянул на себя одеяло.

— Шура. Одеяло отдай.

Наташка отпустила, Шурка упал на кровать и поспешно накрылся.

— Бухать с нами будешь? — спросила Наташка, продолжая разглядывать Шурку.

— Не собирался, — буркнул Шурка, отворачиваясь к стене. Бухать ещё с ней…

— Куда ты денешься! «Не собирался»… Соберешься… — Девушка развернулась к Ване. — Бухаем у вас! Я салатов наделаю, картошки наварю, с вас тушёнка, соленая рыба и водка! Колян будет? Нет? Ну и хрен с ним! Всё, я ушла. У Надьки, если чё. Буду через два часа.

Хлопнув дверью, она исчезла так же неожиданно, как и появилась.

— Это что было? — Шурка сел на кровати.

— Наташка, — выдохнув, ответил Ваня и, натянув одеяло, отвернулся к стене. — Я еще часик покемарю, пока эта сараса не придёт.

Выяснилось, Наташка — лепшая подруга Вани. Именно подруга, не любовница, не жена, а подруга, друг. Где-то они вместе жили, где-то работали, кто-то кого-то спасал, кто-то кому-то помогал. Хорошие друзья, в общем. И всё! Жила Наташа в соседней общаге-восьмиэтажке, к Ване заявлялась после жизненных передряг напиться и пожаловаться на очередного «козла».

Бывает.

— Ф-у-у-у… Устала… Взмокла! А скакать ты горазд! Где научился? — Наташа тянула ворот свитера и интенсивно дула куда-то туда… в интимную глубину. Они бросили Ваньку, к которому припёрся какой-то друган, и пришли на общаговскую дискотеку.

— В авиационном.

Шурка с интересом разглядывал партнёршу. Поначалу она ему жутко не понравилась, показалось грубой и даже вульгарной. Но она не была вульгарной, нет, по факту она оказалась интересной девушкой, с хорошим чувством юмора и с каким-то воспалённым чувством справедливости. Она не была красивой. Крупные черты лица, зелёные волчьи глаза, рыжие волосы каре и золотая фикса, на которую Шурка обратил внимание с первых секунд знакомства. Коронка стояла на втором слева верхнем зубе и невольно притягивала взгляд, придавая лицу вид лихой и бесшабашный. Интересная девушка.

— Давно здесь? — Наташа потянулась сигаретой к Шуре. Он тоже достал сигарету, зажигалку, чиркнул. Наташа затянулась и выпустила струйку дыма вверх.

— Полгода, — ответил после затяжки Шура.

— А чего я тебя у Вани не видела?

— Только заселился, у брата жил.

— Геолог?

— Кто? Брат?

— Ты!

— Я… Я не знаю. Так, пописать вышел.

— Пописать… Ну раз пописать, пошли ещё выпьем.

— …Понимаешь… Он любит меня. Но у него семья. Жена больная. Детей двое. Он приходит ко мне отдыхать, двое суток со мной… потом исчезает. Я ему звоню. Он не отвечает. Потом опять появляется. С цветами и вином…

— С вином? — Шурка лежал, закинув голую руку за голову, на другой у него уютно устроилась рыжая и уже почти родная голова Наташки. Шурке было приятно чувствовать рядом с собой эту по-своему сексапильную, но при этом достаточно странную девушку.

— Ну, с водкой! Где ж его, вино, сейчас достанешь… Ну и люблю-не-могу… Сюси-пуси… Опять два дня. И опять исчезает.

— Любишь его?

Они вернулись с дискотеки выпить. Выпили. И никуда больше не пошли. (Ваня с другом свалил, предварительно предупредив: «Ушёл до десяти».) Тело живой и подвижной Наташки оказалась неожиданно мягким, нежным, тонкокожим и будто светящимся. На Шуркины ласки оно отвечало чуть с задержкой, как бы нехотя, просыпаясь, растягиваясь в сладкой истоме. Но искренне и без вранья.

А после этого она мгновенно изменилась. Из разбитной, грубоватой, даже циничной вдруг стала тихой, задумчивой и… несчастной. Была маска? Маска.

— Я? Его? Не знаю. Наверное, люблю… Понимаешь…