Страница 131 из 154
Рассказ одиннадцатый. Северная текила
Праздник Святого Рождества Христова — необыкновенный праздник, праздничный праздник. У полуверующего северного контингента он вызывал предчувствие наступающей весны, пусть еще неимоверно далёкой, но всё же уже ощутимой, а также приятного ужина и содержательного времяпрепровождения. К 6 января народ уже успевал отдохнуть от новогоднего стола (в середине девяностых ещё не было двухнедельных каникул) и отмечал Рождество по-северному широко и хлебосольно. В Бога, конечно, при этом особо не верили, как-то отвыкли за время советской власти… или не привыкли, но Праздник отмечали!
Если в 91-м Шурка встречал Праздник на Вынгаяхе (ожидая, дойдут латыши или не дойдут), то в последующие годы Рождество отмечалось как положено — в кругу семьи. Младшие Ребровы обыкновенно праздновали у старших — 7 января ещё же и день рождения у племянницы, Сашки. Но в 96-м старшие уехали на январские праздники в Самару, и выбор, где праздновать, пал на новых друзей Сони — Калачёвых. Не в последнюю очередь ещё и потому, что рядом с их частным домом была единственная в посёлке небольшая деревянная церквушка, куда все собирались пойти ближе к полуночи.
(Лишь через шесть лет в посёлке построят новую, большую, каменную церковь.)
Кроме Ребровых к Калачёвым собирались Луконины — Валера и Вера. Личности в Северном известные — Валера позже станет главным энергетиком Северной нефтяной, но и тогда он был уже человек немаленький. Вера работала вместе с Соней и Таней Калачёвой.
Ребровы заявились к Калачёвым часам к семи.
Как там по правилам сочельника? «Не есть до первой звезды»? Но на Крайнем Севере это правило звучало несколько парадоксально. В начале января первая звезда, если нет пурги, появляется часа в два дня. Праздновать можно прямо с обеда — ещё на работе. Учитывая некоторую вольность северных нравов, так многие и поступали, приходя домой уже в приподнятом настроении…
Когда пришли Ребровы — звезда давно была на месте. Четверо двоих не ждут. И все сели за стол. А к восьми подтянулись и Луконины…
…Застолье было в самом разгаре…
Стол ломился: Татьяна — хозяйка хлебосольная, да и Соня с Верой принесли с собой всякие собственного изготовления деликатесы: грибочки, баклажанчики, салатики, рыбку; алкоголя тоже вдоволь: не начало девяностых… Женщины активно обсуждали свои темы, а мужики успели поговорить: и «за политику», и про автомобили, и про футбол, — Шурка терпеть не мог ни того, ни другого, ни третьего, — но тут остановились на выпивке.
Уже пару лет как в стране появилось много всяких иностранных алкогольных напитков, о которых в стародавние советские времена знали лишь из кино. Виски, джин, ром… Хотя нет, про кубинский ром и сигары в семидесятые знала вся страна: тогда Куба расплачивалась с СССР сахаром и этими деликатесами, которые, кстати говоря, наш народ не понял, не принял и не оценил.
— А я вот текилу никогда не пробовал… — пожаловался хозяин.
— Что, совсем? — пробасил Луконин, закусывая грибком очередную рюмку. Бас у него был густой, как у парохода. Такая особенность организма у него, возможно, выработалась за время прохождения срочной службы в военно-морском флоте.
— Как можно не пробовать «совсем» или «не совсем»?! — обиделся Володя.
Валера и Шурка переглянулись.
— А хочешь, мы сейчас текилу сбацаем?.. — предложил Луконин.
— Ага… Сбацаете… Как же это вы её сбацаете?
— Текила — это кактусовая водка, да? Щас сбацаем!
Дом у Калачёвых с большой остеклённой верандой — у них там росли-цвели полсотни всяких домашних растений, а в кресле жила догиня. Догиня тут ни при чём, но в углу возле кресла на тумбочке стояла здоровенная опунция с листьями-ладошками, утыканными длиннющими иголками. Её-то заговорщики и взяли в качестве исходного сырья для приготовления текилы.
Шипя и матерясь, они отрезали пару «ладошек», осторожно плоскогубцами вырвали большие трёхсантиметровые колючки. Полотенцем отчистили зелёные лапы от мелких колючек, которые в изобилии растут вокруг больших, порезали в мелкую лапшу и сложили в кастрюлю.
— Главное, — комментировал Луконин, поливая водкой содержимое кастрюльки, — сколько выдерживать настой. Если меньше года, получается «серебряная»… если больше трёх, то «золотая».
— А если больше года, но меньше трёх? — Володя с сомнением рассматривал зелёную бурду.
— Если больше г-о-о-ода… А на хрена тебе больше? Мы чё, ждать будем?! Мы делаем ускоренный вариант. Будет северная текила! Марля у тебя есть?
— Есть.
— Тащи — фильтровать будем.
Володя сгонял в соседнюю комнату и притащил марлю для глажки брюк:
— Пойдёт?
Луконин придирчиво посмотрел на свет:
— Пойдёт! Давай ещё одну посудину… Шур, ты лить будешь — а я отжимать…
И процесс пошёл…
Через пять минут в стакане, мутно поблёскивая, колыхалась непонятного цвета жидкость, нисколько не напоминающая приличный напиток. Любой приличный.
— Это чё, текила? — засомневался Володька.
— Ага! — хором соврали самозваные «маэстры текийлеры», так называют в Мексике мастеров текильных дел.
— Ещё нужны лайм и соль, — сумничал Ребров. — Где-то я читал, дипломаты так пьют, с лаймом и солью. «Лизнул-куснул-выпил», — нагло переврав последовательность, он нюхнул напиток и скривился.
— А лайм — это чё? — насторожился Володя.
— Лайм — это такой зелёный лимон, — авторитетно, как энциклопедия, сообщил Луконин.
— Как зелёный? Неспелый, что ли?
— А хрен его знает. Я у тебя видел обычный — тащи! — махнул рукой Луконин.
Лимон Валера нарезал тонкими ломтиками и аккуратно разложил на тарелочке, а Володьку ещё раз отослали за солонкой.
— Ну, мужики, — Луконин на правах главного маэстро разлил по рюмкам получившуюся мутную жидкость, — хлопнем домашней текилки?
— Как там, — заволновался Володя, — лизнул-куснул-выпил? А лизнул как?
— Вот сюда, на левую руку, насыпаешь щепоть соли, — со знанием дела Ребров обучал Володю (литература плюс интернет — сильная штука!). — Ею же берётся кусочек лимона, а в правую рюмку…
— Все готовы? — Луконин держал рюмку по-гусарски. — Вздрогнули!
Володя честно лизнул, куснул и выпил. Маэстры замерли с открытыми ртами. Через мгновение лицо у Володи поплыло и перекосилось, он рванул дверь и с шумом выскочил на двор. Луконин кивнул Реброву, и они, не сговариваясь, выплеснули рюмки в многострадальную опунцию.