Страница 23 из 25
— Думаю, нам стоит подняться к ректору и описать ситуацию в самым ярких красках. Свидетельств вашего произвола предостаточно, — почти ласково говорю я, наблюдая, как бледнеет слишком многое себе позволивший молодой преподаватель.
— Вы!
— Я, — перебиваю, не желая слушать необоснованные претензии. — Если вы не умеете писать заявления об увольнении, это сделают за вас.
— Да как вы смеете!
Молодой мужчина откровенно бесится, но уже понимает, что попал в безвыходное положение, и я разворачиваюсь и ухожу, унося с собой притихшую Жози.
Она молчит до тех пор, пока мы не оказываемся у женского общежития.
— Вообще–то там осталась моя одежда, — говорит она негромко.
— Я принесу.
— Ладно. А что случилось–то? Почему ты так зол, сказал преподавателю увольняться, ещё и унёс меня с занятия? — интересуется она, и я понимаю, что Жози не вырывалась, не вредничала, молча приняла правила игры и сделала так, как нужно было мне. Не вникая, не расспрашивая, не сопротивляясь. Так, будто мы уже в одной лодке и каждое рассогласованное действие ведёт к затоплению.
— Ты чего такая спокойная? — спрашиваю недоверчиво.
— Не спокойная, а радостная. Я люблю рисовать, а не работать натурщицей. Сегодня мне не повезло, так что я счастлива увидеть тебя вдвойне.
— Боюсь, ты осталась без преподавателя по рисованию, если академия не сможет быстро найти замену. Этот негодяй выдал тебе прозрачные на свету одежды.
— Кхе–кхе–кхе… Очень прозрачные? — Жози заливается милым румянцем, которые сползает на шею и плечи, да и, наверное, на всё тело.
— Более чем. В таких нельзя выходить из спальни.
— Какой кошмар! Я расскажу братьям! И папе! И маме! Хотя маме не стоит, его тогда никто не успеет наказать, потому что не найдёт, — шутит красавица, стараясь разрядить обстановку и прийти в себя.
— Я найду и подниму.
— Чувствую, вы сработаетесь с моей мамой, — легко и звонко смеётся Жози, кажется, не особо переживая о произошедшем. И с рук моих спускаться не собирается.
Смотрю на неё и понимаю, что сделал правильный выбор. Она — единственная в мире девушка, о безопасности и счастье которой я думаю безостановочно.
— Жози.
— Что?
Она доверчиво поднимает ко мне лицо и улыбается. Такая светлая, счастливая.
— Я сегодня еду на ужин домой, ты тоже приглашена.
— Что?! Я не могу пойти, это неприлично!
— Нет ничего неприличного в знакомстве с семьёй будущего мужа, по совместительству — бессовестными заговорщиками, — говорю прямо.
Тонкие брови Жози взлетают вверх, рот округляется и вместо объяснений, что к чему, я целую её, продолжая удерживать на весу, пока она не расслабляется и не прижимается ко мне, податливая и мягкая.
— Милая?
— Что?
— Тебе нужно переодеться и сделать причёску. Ты справишься или тебе помочь?
— Ты хочешь подняться ко мне в комнату? — Голубые глаза моей красавицы расширяются до размера блюдец. И ни слова про то, хочет она замуж, боится ли мою маму…
Может, не поверила?
— Хочу из неё не выходить, но ты ведь не пустишь, — вздыхаю я.
А Жози вдруг улыбается, ярко–ярко, как солнышко, и говорит:
— Решим по результатам переговоров. Но если я верно поняла и нас сводили все кому не лень, можно не опасаться, что я не понравлюсь твоим родителям.
— Так и есть.
— Вот и отлично. Неси скорее, мне ещё много чего нужно сделать! Госпожа Модеста, — практически без перехода обращается она к суровой вахтёрше. — Госпожа Модеста, а я замуж выхожу! Сегодня буду знакомиться с родителями Адриана, представляете!
— Вот и хорошо, милочка. Но академию нужно закончить, а то как потом ребятёнков воспитывать без мозгов? — в своём репертуаре выдаёт обычно суровая вахтёрша.
— Обязательно!
Когда мы оказываемся в комнате Жози я первым делом несу её к окну, снимаю тонкий чёрный плащ с хрупких девичьих плеч и раздвигаю шторы. Она возбуждена предстоящим визитом в дом будущих свёкров, и совсем не вспоминает о маленькой особенности своего наряда, я же бессовестно ею любуюсь. Каждым изгибом, который совсем скоро буду гладить и целовать.
— Жози?
— Что? — спрашивает она, выныривая из шкафа. Она уже минуты три не может определиться, в каком платье пойти. А у меня язык не поворачивается её поторопить.
— Тебя не смутило отсутствие нормального предложения? Я несколько поторопился, а стоило, наверное, всё обдумать и подготовить, кольцо выбрать.
Она кусает губы, и мне это не нравится. Неужели недовольна? А так и не скажешь.
— Присядь, пожалуйста, — просит девушка, и я опускаюсь в единственное кресло у окна. Она тут же опускается ко мне на колени и обнимает за шею. — Адриан, мы не так давно встретились, но я уже неплохо тебя знаю и думаю, что если ты торопишься познакомить с родителями — значит, настроен серьёзно, хочешь жениться — значит, любишь. Мне этого достаточно. Слова — это просто слова, я больше полагаюсь на действия.
— Я ещё ничем не проявил себя.
— Тебе кажется. Мы, девушки, обращаем внимание на мелочи, зачастую они важнее громких слов. Ты заботишься о моей безопасности, пытаешься порадовать, тонко подмечаешь моё состояние. Это дорогого стоит.
— Ты тоже всё это делаешь.
— А ещё ты снисходителен и многое мне прощаешь, — неожиданно добавляет она и кладёт ладонь на мою грудь.
— Ты ещё ни в чём не провинилась, — говорю с улыбкой и накрываю её тоненькие пальчики своей рукой. Она такая разная, то милая, то страстная, с ней не заскучаешь.
— Ну, я бы так не сказала, — вздыхает Жози, а затем обнимает меня, прижимается щека к щеке, шепчет: — Я планировала немного освоиться в академии и устроить на тебя охоту. У меня было много–много идей, как привлечь твоё внимание и разогнать девушек, которые положили на тебя глаз. Все они совершенно безжалостные.
— Ты хочешь сказать, что давно в меня влюблена? — вычленяю я самое главное. И сказанное моей белокурой феей ни капли не злит, напротив, я едва не лопаюсь от гордости, ведь она совсем крошечная, но такая смелая!
— Ты вряд ли помнишь эпизод, когда на тебя с дерева упала девчонка.
— Отчего же не помню? Помню! Я едва успел её поймать.
— Это была я. И никакую кошку с дерева я не снимала. Я подглядывала за тобой в окошко…
— Жози–и–и!
Закрываю глаза, в ужасе представляя, что могла увидеть юная девочка в доме с алыми шторами. Соблазнившая меня тогда молодая вдова была очень горяча и совершенно не знала стыда.