Страница 17 из 248
14. Град блаженства
Перед моим восхищенным взором раскинулся город богов.
Широкий проспект, обсаженный кипарисами, пронзает его светлой бороздой. Я ступаю на главную улицу Олимпии.
Холмы и долины по обеим сторонам улицы усеяны огромными строениями, задуманными, во всей вероятности, титанами. Густая сеть речушек с деревянными мостиками, озерца с сиреневыми кувшинками. К югу крутые холмы с широкими террасами, где колышутся бамбук, тростник, пальмовые ветви. Можно подумать, что этот город привиделся в бреду хмельному архитектору, иначе не объяснить все эти ступени разной высоты внутри высоких стен.
Проспекты, улицы, переулки заполнены пестрыми толпами. Молодежь облачена, как я, в белые тоги; вероятно, это тоже боги-ученики. Они не обращают на меня ни малейшего внимания.
Молодая женщина в желтой тоге выгуливает трехголовую таксу, подобие мини-цербера. Повсюду мелькают кентавры, сатиры, херувимы.
Я уже различаю «мужчин» и «женщин». Мотыльков с юношескими замашками, кентавров женского пола, скрывающих длинными волосами свои пышные груди.
Чем дальше я захожу, тем больше открываю диковин. Торжища, где люди и чудища объясняются знаками, белокаменные домики с коринфскими колоннами под красной черепицей, резные балюстрады, медные фонтанчики, где плюются водой каменные тритоны.
Теплый воздух благоухает пыльцой и свежепостриженным газоном. Кажется, я уже могу различить вдали поля пшеницы и огороды. Там и сям пасутся, совсем как на Земле, безразличные к умопомрачительным пейзажам обыкновенные травоядные, а вовсе не химеры: козы, овцы, коровы.
За соснами белеют виллы в несколько этажей.
Проспект упирается в круговой перекресток с бассейном посередине, в центре бассейна островок со столетним деревом. Подойдя ближе, я узнаю в этом величественном дереве яблоню. С ее ветвей свисают золотые плоды. Вдруг эта яблоня посреди райского сада – Дерево познания добра и зла, из-за которого расстались с Раем Адам и Ева? Кора дерева изъязвлена тысячелетними бороздами, ветви касаются земли острова, извиваются среди камней, тянутся к небесам, раскидываются вширь, за края бассейна, и даже за стену города. Тень от него простирается почти на всю центральную площадь.
Снова мне на память приходят отрывки из Апокалипсиса: «
Среди площади древо жизни… и листья дерева – для исцеления народов
».
От центральной площади отходят четыре перпендикулярных друг другу широких проспекта. На указателях написано:
«на восток: Елисейские Поля.
на север: Амфитеатр и Мегарон
на запад: Пляж».
Непонятно, что на юге. Голову мне освежает легкий ветерок. Я оборачиваюсь и вижу рыжеволосого ангелочка с личиком мятежницы, бесшумно летящего следом за мной.
– Чего тебе? Как твое имя?
Химера чихает, я даю ей край своей тоги, чтобы она высморкалась.
– Ну, раз ты ничего не хочешь мне сказать, то будешь для меня… мушкой-сморкалкой. Когда рубишь дрова, становишься дровосеком, когда читаешь – читателем, а когда сморкаешься…
Мушке явно не нравится, что я над ней потешаюсь. Она опять показывает свой узкий язычок, гримасничает, закатывает глазенки. Я ее передразниваю: тоже показываю язык, а потом, махнув на нее рукой, шагаю дальше.
В отличие от прямых проспектов, все здешние улицы изгибаются вокруг центральной площади. Перед домами раскинулись сады неведомых мне деревьев, цветы которых похожи на орхидеи, а благоухают сандалом и гвоздикой.
Дом номер 142857 оказывается белой виллой под красной черепицей, прячущейся за кипарисовой изгородью. Ни тебе забора, ни стены, все открыто. Гравийная дорожка ведет к незапертой двери. Я показываю назойливому ангелочку жестами, что это теперь мой дом и что мне хочется побыть одному. Я захлопываю дверь у нее перед носиком, пусть и дальше недовольно кривляется.
Деревянная задвижка – способ заблокировать дверь и повод для выдоха облегчения. Я тут же испытываю прилив наслаждения оттого, что здесь меня никто не побеспокоит. Давненько со мной этого не бывало. «Я дома». Исследую свое жилище: просторная гостиная с красным диваном посередине, низкий столик из черного дерева напротив белой стены, на которой висит плоский телевизор. Сбоку книжные полки, но все страницы в книгах пустые, без единой буквы.
К телеку не прилагается пульта.
Книги без текста.
Преступление без расследования.
Справа от книжных полок стоит кресло, рядом письменный стол с кучей ящиков, на столе гусиное перо в чернильнице. Уж не ожидается ли от меня, что я примусь строчить в пустых книгах?
Что ж, мои приключения заслуживают, чтобы о них поведать. Вот только с чего начать? «Почему бы не с буквы А? – подсказывает внутренний голос. – Логично же». С «А» так с «А». Я сажусь к столу и пишу.
«А… А вправе ли я все пересказать? Даже теперь, глядя назад, мне трудно поверить, что я, Мишель Пенсон, стал участником потрясающей эпопеи и…»
Перо повисает в воздухе. Ведь я был далеко не только Мишелем Пенсоном. В Раю обнаружилось, что за три миллиона лет я прожил сотни жизней. Побывал охотником, крестьянином, домашней хозяйкой, ремесленником, нищим бродягой. Женщиной, мужчиной. Знавал изобилие и нищету, благополучие и болезни, власть и неволю. Банальные, по большей части, жизни… Но около десяти карм представляли интерес. Увлеченная астрономией одалиска в египетском серале, друид, врачующий травами в Броселиандском лесу, солдат с волынкой в саксонской Англии, ловко владеющий саблей самурай в японской империи, танцовщица, пляшущая канкан перед несчетными зрителями в Париже в 1830 году, врач – пионер асептической хирургии в царском Санкт-Петербурге…
По большей части эти невероятные жизни кончались плохо. Друид стал свидетелем бойни, разочаровался в своих соплеменниках и предпочел свести счеты с жизнью. Танцовщица покончила с собой из-за несчастной любви. Русский врач умер от туберкулеза. И все же методом проб и ошибок я понемногу совершенствовался.
В своей последней по счету жизни я был Мишелем Пенсоном, и теперь у меня его облик. Тогда я был связан узами дружбы с Раулем Разорбаком, затянувшим меня в причудливую авантюру. Взрослыми людьми, став учеными, мы объединили наши познания, с моей стороны медицину, с его – биологию, чтобы предпринять эксперимент по соединению науки и духовности: внетелесный вояж для открытия континента мертвых. Мы назвали это занятие танатонавтикой, от греческих слов «танатос» – смерть и «наутис» – исследователи.