Страница 89 из 139
Глава 25 Потворство Гриффин
Я просыпаюсь от луча солнца, прорезающего гостиную. На нижнем этаже дома Ларков темно. Лампы не горят, только солнце освещает деревянные панели и покрытые пылью фоторамки. Свистящий ветер всё ещё бьёт в окна. В доме тихо. Никаких шагов на кухне. Я не знаю, который час.
Я шевелюсь под простынями. Кошка спрыгивает с кровати. Я смотрю, как Стейк убегает вверх по лестнице.
Хм.
Мои ноги касаются чего-то в ногах кровати. Я сажусь. Моя голова всё ещё тяжёлая, но становится легче, словно туман рассеивается, когда я вижу то, что передо мной.
Беверли стоит на коленях рядом с металлической рамой кровати — наполовину на полу, наполовину на кровати. Брошенная кукла, запутанная в иголке и нитке, лежит на простынях. Её глаза закрыты, голова покоится на тыльной стороне ладони. Она издаёт маленькие выдохи сквозь приоткрытые губы, тихий храп, будто её застали на середине фразы, прежде чем она отключилась.
Она солгала мне, когда сказала, что не отстанет от работы. Я знаю, что солгала. И теперь она вымотала себя.
Она заботилась обо мне всю ночь?
Я сглатываю, глядя, как солнечный свет просачивается сквозь окно входной двери, освещая её светлые волосы, разметавшиеся по простыням. Её лак для ногтей, чередующийся на каждом пальце между мятно-зелёным, пастельно-розовым и бледно-голубым, как обычно, облезлый. Маленькие мерцающие пылинки танцуют вокруг её головы. Я улыбаюсь про себя.
Я никогда не был большим сторонником рая. Не после моих родителей. Не после потери Робин. Но если бы я верил, если бы я думал, что у большинства вещей есть причина, я бы, возможно — только возможно — поверил, что Беверли Элис Ларк — ангел, спущенный на эту землю только для меня.
Я наклоняюсь вперёд, сгибаясь в поясе, чтобы коснуться изгиба её челюсти. Такая мягкая. Такая нежная. Такая неподходящая для моих мозолистых рук и хриплых выдохов, пропитанных слишком большим количеством дыма в юности и безрассудством в двадцать с чем-то. Но я пойман ею, со всем моим эгоизмом.
Беверли, должно быть, уже знает, что я чувствую.
Мы были так близки. Касались, но не касались. Ходили вокруг правды.
Она должна знать, что я чувствую.
Кто бы не чувствовал этого рядом с ней?
Когда находишь кого-то, кто смеётся, как Беверли, кто так же добр, как она, кто издаёт дурацкие голоса ради забавы и так бесстыдно искренен, как она, ты не отпускаешь это. Мой большой палец гладит её розовые щёки. Я притянут к ней, как жадный мотылёк к яркому, вечному пламени.
Внезапно Беверли медленно просыпается, сонная и уставшая. Мне следовало бы отвести взгляд — стыдиться того, что я смотрел, как она спит, — но я не стыжусь.
Она садится. Она выглядит едва осознающей происходящее. Её ладони немедленно устремляются к дрожащим плечам. Мурашки покрывают её кожу как раз в тот момент, когда очередной порыв ветра ударяет во входную дверь.
— Иди сюда, — бормочу я.
Я подкладываю ладонь под её локоть. Возможно, всё ещё думая, что она спит, она встаёт без вопросов. Я отодвигаюсь — матрас жалобно скрипит, когда я освобождаю место на раскладном диване. Я открываю одеяло. Беверли забирается ко мне под бок.
Её конечности холодны как лёд. Я беру её руки и дышу на них, чтобы согреть ладони. Её тело напряжено, но она не отстраняется. Когда я обхватываю её за спину и притягиваю ближе, её голова ложится на мою грудь, как недостающий кусочек пазла.
Вместе мы снова погружаемся в сон, прижимаясь друг к другу под одеялом.
Я потворствую себе. Я эгоистичен.
Но я не могу перестать приближаться к Беверли, даже если бы хотел.