Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 67 из 139

— Э-э… нет, не совсем.

Я замолкаю. Её глаза избегают моих.

— Продолжай, — подбадриваю я.

Беверли закусывает губу.

— Я только один раз серьёзно влипла. Меня отстранили от школьного спектакля. От моего выпускного спектакля. Последнего. Это было сокрушительно.

— Почему?

— Я… мы с… Бо…

— Задом.

Она фыркает от смеха над моей колкостью, но смех затихает до стона.

— Что случилось, Бев?

— Ну… мы занимались… — Она смотрит на Аву, затем цензурирует: — ЭТИМ в звуковой будке. И нас поймали.

Мои губы дёргаются, и она дарит мне застенчивую улыбку — ту, от которой её красивые розовые щёки становятся ещё розовее с каждой секундой.

— Беверли Элис Ларк.

— Нам было восемнадцать, и мы были безрассудны. Так что меня отстранили, и я не участвовала в своей самой последней школьной постановке.

— Уверен, они скучали по своему золотому мальчику, да?

— О нет. Он был главным в том спектакле, так что его особенно не наказали. Они не могли позволить себе потерять своего Сеймура в «Магазинчике ужасов».

И так же быстро, как я заинтересовался, я раздражён. Я фыркаю.

— Перестань, — говорит она. — Как будто ты никогда не делал ничего подобного.

Но я осуждаю не поступок, и она знает это. Это презрение к Бо, который всегда получает всё, что хочет, несмотря на то что Беверли выпадает короткая соломинка. Почему каждая история о них оборачивается так?

Я смотрю, как её выражение сменяется на более болезненное. Она явно не хочет больше говорить об этом, поэтому я не буду заставлять её.

Я меняю тему.

— Так ты так и не рассказала мне, что хочешь сделать, — говорю я. — Приключение, которого ты никогда не делала.

— Ты достаточно приключений пережил за нас двоих.

— Я оставил этот образ жизни позади, — говорю я, неловко пересаживаясь на банкетке. — Туры уже не те, что были много лет назад. По крайней мере, для меня.

Я был другим человеком в двадцать с чем-то. Я не горжусь этим. У меня были интрижки за кулисами, в кузове пикапа и в бассейне, где плиточные ступени впивались мне в позвоночник, пока какая-то дикая брюнетка оседлала меня, как дикого мустанга.

Думает ли Беверли обо мне как о том безрассудном музыканте, которым я когда-то был? Что я, возможно, такой же плохой, как Бо, втягивающий женщин в неприятности и уходящий без последствий? Думает ли она, что так случилось с Робин?

Беверли моргает на меня, закусывая нижнюю губу. Интересно, может ли она читать мои мысли сейчас.

Вместо этого она улыбается.

— Вау, ты такой серьёзный, Гриффин.

— Я не всегда серьёзный.

— Ты даже в этом разговоре серьёзен.

— Ну, это очень серьёзный разговор.

— Но ты серьёзен во всём, — говорит она. — В этом суть.

Я прикусываю щёку языком и пожимаю плечами.

— Не во всём.

— Назови одну вещь.

— Ну, я живу в гостевом доме со своей тайной дочерью, чтобы писать музыку для кукловода детского шоу, при этом преступно отставая от дедлайна по альбому. — Её губы сжимаются, сдерживая смех. — Я никогда в жизни не был таким несерьёзным.

Она улыбается.

— Справедливо.

— Итак, — продолжаю я. — Расскажи мне что-то. Твоё тайное приключение, которого никто не знает.

— Ты засмеёшься.

— Я никогда не смеюсь.

Это только заставляет её сдерживать смех.

— Серьёзно. Не надо, — говорит она.

— Я бы никогда.

Она вздыхает.

— Купание голышом. Я всегда хотела искупаться голышом.

Мои глаза расширяются, и я медленно киваю. Мой мозг внезапно обрабатывает всё, что это влечёт: обнажённые плечи Беверли, гладкая кожа на её руках, то, как её ключицы блестят от капель воды…

— Ты смеёшься надо мной, — говорит она, понурившись.

— Нет. Но… — Я отгоняю грубые мысли из головы. — Это почти как обряд посвящения для подростка. Почему ты этого не делала?

— Я была слишком занята. Или, может, недостаточно крута, чтобы меня пригласили, — добавляет она с самоуничижительным смехом.

— Пригласили? Это было распространённым явлением?

— О, всё время. Рядом есть озеро, довольно красивое летом.

— Почему тебя не приглашали? — спрашиваю я.

Она пожимает плечами.

— Как я и сказала, всегда работала. К тому же… это казалось рискованным.

— Говорит девушка, которую поймали в театре.

— Это другое, — говорит она.

— Не вижу разницы.

Она приподнимает подбородок, напевая:

— Ну, тогда мы с тобой очень разные люди.

— Может быть. Но мне нравится твой тип людей.

— Тип людей, который даже не может рискнуть искупаться? — спрашивает она.

— Что в этом такого рискованного? Серьёзно?

— Ну, если бы нас поймали…

— Нас? — дразню я.

Её лицо становится самым глубоким оттенком красного.

— Н-не тебя и меня, — поправляется она. — Просто… большее… всеобщее мы.

— Ага. Беверли, ты рассматриваешь возможность, что мы пойдём купаться голышом?

— Ты такой…

— Зад?

Она смеётся и тянется, чтобы толкнуть меня в плечо. Я тоже усмехаюсь, хватая руку Беверли на середине взмаха и удерживая её на расстоянии. Но затем наш смех затихает до тишины, пока мы сидим рядом, её рука зажата в моей ладони.

Думаю, мы осознаём одновременно, насколько близки друг к другу.

Наши глаза скользят друг по другу. Её раскрасневшиеся щёки, розовые пятнышками разбросанные по гладкой коже. Та маленькая веснушка рядом с глазом, чуть темнее остальных. Это тонкие детали её лица, которых я раньше не имел удовольствия видеть, а теперь впитываю их интимно.

Я впервые замечаю, как её зелёные глаза переливаются цветом. Характер прослеживается в каждом круге — кольца дерева, годы жизни, вложенные в каждый оттенок и тон сосны и мха, как лес снаружи.

Мы одновременно опускаем руки, её кожа скользит под моей ладонью, оставляя ощущение шёлка. Я провожу большим пальцем до её запястья и нащупываю пульс. Он абсолютно бешено бьётся. Инстинктивно мои пальцы начинают отбивать сбивчивый ритм. Я иду в такт с её сердцем. Это стремительная, ритмичная потребность.

Я сглатываю, глядя на её приоткрытые губы. Они блестят чем-то глянцевым. Пахнет ягодами. Я издаю низкий непроизвольный гул, и мой маленький звук заставляет нас обоих поднять брови. Он говорит всё, что я не осознаю, что думаю.

Я хочу поцеловать Беверли Ларк.

Глубоко.

Отчаянно.

Безнадёжно.