Страница 11 из 139
Я следую за Тарой по узкому коридору, который обнимал меня и мои нервы, прямо к сцене. Верхний свет приглушён. Таймер показывает, что до конца рекламной паузы осталась одна минута. Переполненный зрительный зал ёрзает на местах, перешёптываясь, пока я выхожу с пернатой голубой куклой на руке.
Я опускаю взгляд в пол и снова глубоко вдыхаю. Мои белые кеды скрипят по сцене, пока меня ведут за невысокую перегородку, установленную перед пустой стеной. Сейчас мне кажется нелепым, что я чистила свои кроссовки прошлой ночью. Дома никто всё равно не увидит моих ног.
Оказавшись за перегородкой, я опускаюсь на маленький ящик с подушкой и исчезаю из виду зрителей. Задержанное дыхание вырывается наружу. Так — быть вне поля зрения — уже чувствуется комфортнее, даже если я одна.
Кукольное искусство обычно предполагает, что нас, кукловодов, набивается довольно много, как сардин в банке, и мы пахнем потом и мятной жвачкой. Кукловождение — это интимная работа; большинство людей этого не понимают. Быстро узнаёшь это, когда твой зад прижат к бедрам коллеги, пока вы оба управляете куклой, которая учит детей хорошим манерам.
Никаких прижатых задов сегодня. Только я.
Тара хлопает по стене.
— Мы дадим тебе обратный отсчёт, хорошо?
Я энергично киваю, наверное, похожа на болванчика. Бормочу себе под нос: — Ты справишься. Ты профессионал. — Словно упражнение. Мантра.
Дело в том, что я могу управлять куклами во сне. Более того, я так и делала в тот год, когда работала на двойную ставку — снимала «Птиц на районе» и по совместительству участвовала в постановке «Рождественской песни», когда им не хватало одного кукловода. Несмотря на управление куклами во сне, это было весело. Дедушка всегда говорил: дела либо делаются, либо нет. Понадобится просто тяжёлая работа, а я никогда не боялась работы.
Но я никогда не выступала в прямом телеэфире. Если я собьюсь со строки или не попаду в комическую паузу — весь мир увидит. Это может разлететься по сети. Мне нужны спонсоры, а не очередной скандал. Люди наконец перестали узнавать меня на улице. Это шанс начать всё заново.
Я смотрю вверх на колосник, уставленный студийными софитами. Может, один упадёт мне на голову, как в мультиках Looney Tunes, и корпорации заключат со мной контракт из жалости. Нет, мне никогда не везло настолько.
Маленький прямоугольный монитор у моих ног показывает то, что зрители увидят на телеэкране. Сейчас там пустое пространство, где должен появиться Берни Бёрд. Я прилаживаю одну руку к гарнитуре, закреплённой у меня на лбу, сдвигаю её вбок и убираю чёлку с глаз, чтобы видеть было яснее.
Внезапно зажигается свет на сцене. Жаркий. Яркий.
Живой оркестр играет заставку шоу — симфонию медных духовых.
Я вскидываю обе руки в воздух — одну внутри клюва Берни, другую — в его пернатой лапке. Прижимаю ухо к плечу, чтобы моя голова не попала в кадр. На мониторе внизу — то, что увидят зрители дома, — только Берни Бёрд, настороженный и готовый.
Кто-то ведёт обратный отсчёт:
— Выход через три. Два.
Один.
На съёмочной площадке мёртвая тишина. В ушах звенит.
— А теперь, — объявляет один из участников труппы, — сегодня у нас особый гость. Дамы и господа, спустя два года после закрытия, к нам возвращается собственная птица из «Птиц на районе» — Берни Бёрд!
Зал взрывается криками и аплодисментами.
Моё сердце бешено колотится в груди. Рука трясётся внутри пернатого рукава Берни. Я вдыхаю. Выдыхаю.
Я справлюсь.
Я показывала Берни Бёрда миллион раз до этого.
Я жду, когда ведущий выбежит за перегородку, чтобы начать скетч, как мы репетировали.
Берни Бёрд готов.
Я готова.
Вместо этого рядом со мной спотыкаясь появляется пара грубых чёрных ботинок на шнуровке. Человек, которому они принадлежат, едва не сбивает Берни, висящего у меня над головой.
Я поднимаю взгляд и издаю непроизвольный вздох, который эхом разносится в микрофон. Моя привычка реагировать всем телом и преувеличенной мимикой снова меня подводит.
Рядом со мной стоит Гриффин Харви, щурится на свет софитов, хмурится из-под бороды и убирает телефон в карман.
Какого чёрта он здесь делает?
Это вообще не то, что мы репетировали.
В студии воцаряется тишина.
Я задерживаю дыхание. Мы все задерживаем.
Одну секунду.
Две.
Три.
Слишком долго.
Потому что мы в прямом эфире, потому что на площадке так тихо, что кто-то в зале неловко кашляет, и потому что я профессионал — я профессионал, я чёртов профессионал, — я сгибаю руку и двигаю клюв Берни. Я настраиваю свой голос на его знаменитый гнусавый тембр, а затем спрашиваю в гарнитуру:
— А ты кто такой?