Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 37 из 77

Немного отдышавшись, я начал разглядывать парочки и одинокие, высвеченные фонарями фигуры прохожих, что сновали по берегу пруда. Вдруг там, за желтым особняком-рестораном, почудилась знакомая фигурка. В сером пальто-шинели с высоким воротником. Ножки, затянутые в черные колготы, в блестящие лаковые сапоги на шпильках. Кольца золотисто-рыжих волос, как лисий хвост, как пламя. Точно, Алена. Она спешила в сумрак бульвара, окутанный скупым сиреневым светом фонарей. Она ускользала туда, где липы склоняли к тропинке ветки, усыпанные снегом, а ясени роняли хлопья на рукава и шапки прохожих. Тоненькая и гибкая, Алена терялась среди оживленных, гогочущих фигур. Мое сердце сорвалось со всех ниточек, на которых оно было подвешено, и заколотило как нетерпеливый гость, как нагрянувший в квартиру хулиганов участковый. Я забыл, что на ногах все еще надеты коньки. Я рванулся вдогонку, но старикан поймал меня за рукав и силой усадил обратно. Прошипев «т-ш-ш-ш» в ответ на негодование, он заглянул узенькими водянистыми глазенками мне в глаза, что-то заледенил внутри, лишил способности сопротивляться и тихо спросил: «А ты, вообще, кто такой? И что тебе надо?»

В первое мгновение я онемел, прилип к скамейке. Потом понял вопрос, высвободился из сковавшего меня мрамора и возмутился. Захотелось возразить этому наглому человечку, что, конечно, спасибо за помощь, но я уже взрослый и не обязан оправдываться. Кто я и что мне надо – дело сугубо личное и больше никого не касается. И потом, мне уже лет десять никто не задает подобных вопросов. Я помолчал полминуты, раздувая ноздри, тяжело дыша, внутренне протестуя, чертя лезвиями коньков на заснеженной тропинке беспорядочные и бездумные линии. Потом вспомнилось, что сегодняшний вечер сложился совершенно не так, как я ожидал. Что завтрашний день, будущий год и вся последующая жизнь, видимо, сложатся сами собой, независимо от моих пожеланий, чаяний и надежд. Это остудило, обезоружило и унизило меня, лишив остатка сил. Что-то треснуло, надломилось, обрушилось. Что поделать, видимо, на этот вечер мое истинное, заслуженное место именно здесь, на изукрашенной царапинами, пропахшей пивом и бродягами скамейке. Я оторвал глаза от утоптанного снега тропинки, заглянул в узенькие глазенки старика и честно признался: «Беда в том, что я точно знаю только то, кем не являюсь. И хорошо представляю то, чего не хочу…» Он кивнул, давая понять, что этого мало и надо бы уточнить. В небо над прудом вырвалось его зловещее и звонкое: «Подними, положь в урну! Ты-ты, не крути головой. Подними то, что ты бросил, бессовестный! Мусор свой положь вон туда, в урну», – кричал старикашка. А потом, будто переключив режим, скрипучий шамкающий шепоток пробурчал мне на ухо: «Не обращай внимания, рассказывай. Видел, как я хулиганье бессовестное шугаю? Сразу подобрали! А то ходят, окурки разбрасывают, а я этого очень не люблю. Я расстраиваюсь. И погода моментально портится».