Страница 54 из 56
На помощь сержанту летели мотоциклетки. Полисмены в стальных шлемах, размахивая дубинками, врезались в толпу. Прошел отряд муниципальных стрелков.
Дула и дубинки выталкивали демонстрантов. Неся раненых, толпа хлынула в боковые переулки, наполнив их гулом смятения.
Сержант Демби спокойно натягивал белые перчатки. Пять трупов лежали у его ног. Прижатый к мостовой плакат кричал камню: «Мы не позволим убивать наших братьев».
XXXVII
Одноглазый дрозд был в полном недоумении. Никогда еще, сколько он себя помнил, не случалось таких удивительных вещей.
Обычно с самого утра по каналу не переставая двигались флотилии шаланд и сампанов, груженных овощами, птицами, цветами. Дрозд с завистью смотрел единственным своим глазом на проплывавшие мимо кусты роз, на охапки пионов, на соблазнительные горы риса и бобов. Теперь канал был пуст и безмолвен. Вот уже третий день, как окрестные крестьяне перестали возить в город огурцы и капусту. Один Нон бороздил своим вертлявым веслом застывшую воду, доставляя на джонку спасавшихся от полиции забастовщиков. Но и он не мочил своих сетей, превращенных в одеяла для беглецов.
Поведение обитателей джонки также было загадочным. Давным-давно стоял сухой и погожий день, а слепой музыкант и не думал отправляться в город. Он сидел лицом к каналу и, пачкая скрипку канифольной мукой, выводил заунывным голосом:
Ветер дует с запада… Какое горе!..
Темная ночь. Из Европы врываются солдаты…
Богачи с распростертыми объятиями
Принимают иностранцев, соединяясь с ними.
Кварталы белых встречают нас пулями.
Кто поймет наше горе? Кто услышит крики отчаяния?..
О-о, какая печаль!.. – Мы царство мертвых.
– Конец песни не годится, – донесся из шалаша звонкий голос. – Ты должен переделать его, дед, на новый лад…
Слепой музыкант опустил смычок.
– Ишь, шустрый какой!.. Вчера весь день охал, а сегодня – опять за свое. Вот уж действительно – и пуля вас не берет!
– Не берет, дед… – из-за циновок показалась обмотанная тряпками голова Юна…
– Другому на всю жизнь хватило бы урока, а с тебя – как с гуся вода…
Невдалеке раздались частые выстрелы. Слепой музыкант поспешно отодвинулся от борта.
– Наделали дел… И зачем вам было дразнить заморских дьяволов? Они привыкли гнать китайцев от своих дверей…
– Придется им переменить привычки, – сказал раненый. – Особенно, если они хотят остаться в нашей стране.
По сходням зашлепали босые ноги: показался Син с прыгавшими на коромысле вязками корзин.
– Отдыхаешь? – сбрасывая коромысло, спросил корзинщик.
– А что делать? – сказал слепой. – Вчера мне за целый день не пришлось спеть ни одной песни. Только начну, а на углу залопочет какой-нибудь болтун – толпа и бежит к нему. Чуть не задавили… А ты что рано вернулся? Неужели все продал?
Син крепко выругался.
– Да разве теперь кому-нибудь нужны корзины! Теперь все другим заняты. Даже лавочники закрывают лавки…
– Так что ж ты ругаешься? – воскликнул Юн. – Радоваться надо.
– Радоваться? – удивился корзинщик. – Чему? Я радуюсь, когда продаю корзины.
Волнуясь и дрожа, раненый приподнялся на локте.
– Народ разбивает цепи, а ты плачешь о своих корзинах! Камни кричат от гнева, а дед удивляется, что никто не хочет слушать его песни…
Локоть подломился, и юноша со стоном упал на цыновку.
– Лежи, лежи! – забеспокоился корзинщик. – Не ты один сошел с ума… И я, и дед, и твои почтенные родители – все мы жили и думали иначе… Но недаром сказал премудрый Конфуций: «Сын больше похож на свой век, чем на своего отца».
– Как бы я хотел быть там, – прошептал Юн, протягивая руку в ту сторону, где раздавались выстрелы.
Лю пустеющими глазами смотрел на клочок бумаги, дрожавший в его руке.
Ты говоришь, что слушала
Далекого музыканта,
Вздыхавшего на флейте
Всю долгую ночь.
Но как же ты не слышишь
Биение моего сердца,
Громко стучащего
Рядом с тобой?..
В саду под окном бегали, гремя саблями, солдаты. Молодой офицер с лицом, изъеденным оспой, тряс за плечо старого садовника.
– Где сын?.. Куда ты его спрятал?!
Яо знал о сыне столько же, сколько и офицер. Он не видел его с того дня, как английские пули окровавили Нанкин-род.
– Не скажешь – заберем тебя!.. Яо молчал, готовый заменить сына.
«Я стар, – думал он, – и гораздо более гожусь для смерти или тюрьмы».
Солдаты, обыскивая сад, рубили саблями кусты пионов. Старый садовник не выдержал.
– Не кажется ли вам, – учтиво сказал он офицеру, – что саблями, предназначенными для сражений, не следовало бы уничтожать цветы…
– Ах ты, собака!.. – разъярился офицер и ударил старика по лицу. Солдаты, схватив упавшего Яо, потащили его к воротам.
Лю сидел неподвижно у раскрытого в сад окна. Он слышал только биение своего сердца…
* * *
Оратор раскачивался над толпой, как язык бьющего в набат колокола.
– Клянитесь добиваться наказания виновников!.. Клянитесь не прекращать борьбы, пока не будут освобождены арестованные!..
Внезапным движением оратор выхватил нож и отсек на правой руке конец указательного пальца… Окровавленный палец брызжущей кистью забегал по полотну.
«Клянемся бороться до конца» – кричали с плаката неистовые буквы.
Город наполнялся китайцами, гнев которых начинал обжигать изнеженную кожу сеттльмента.
Вагон трамвая, свернувший на Нанкин-род, внезапно остановился.
Толстая дама, съехав с кожаного сиденья, упала на грудь сидевшего напротив господина. Подбежавший полицейский взглянул на переднюю площадку: медная ручка брошенного мотора поднималась вверх оттопыренным пальцем. Пассажиры по привычке подняли крик, но ругать было некого: вагоновожатый и кондуктор затерялись в возбужденной толпе.
Напрасно директора банков спешили превратить клерков в солдат. Еще и еще, обгоняя друг друга, подходили путунгские, вузунгские, чапейские кули. Выпрямленные немытые шеи подпирали скованные решимостью желтые лица. Дерзкий и угрожающий блеск прорывался сквозь щели сдавленных глаз. Из хижин, более похожих на норы, чем на жилье, выползали люди-черви, люди-кроты, стихийно вырастающие в людей.