Страница 8 из 76
— В бою он сейчас получил бы сапогом от командира, — заметил Конев. — Или осколком.
— В бою командир сам бы лежал рядом и матерился, — не согласился Жуков.
Инженер побледнел. Видно было: он честно делал свою работу Просто никто не заставил его посмотреть, как это железо будет сидеть на человеке. Наука «эргономика» пока не в чести.
— Противогаз! — скомандовал я.
Седых потянулся к сумке. Висела вроде бы правильно, по схеме. На живом человеке оказалась прижатой ремнём и частично ушла под локоть. Боец задрал плечо, перевернулся набок, рукавом задел подсумок, винтовка ушла в сторону.
Жуков тихо выругался.
Будённый услышал.
— Георгий Константинович, ты словами не бросайся. На войне всякое бывает. И задирается, ицепляется, и чешется, и жмет. Нельзя сделать бойца голым, как банный лист.
— Голым не надо, — ответил Жуков. — Надо, чтобы он противогаз достал раньше, чем надышится фосгена.
Седых наконец вытащил противогаз и, сбившись, все же надел его. Долго. Слишком долго.
Я посмотрел на часы.
— Сколько?
— Сорок две секунды с момента команды, — ответил Рыбалко.
— Это в комнате. Без газа. Без артиллерии. Без паники, без товарища рядом, который орёт с обожжённым лицом.
Интендант заворочался.
— Товарищ Брежнев, нормы размещения имущества составлялись не произвольно. Боец должен иметь при себе боекомплект, средство защиты, сухой паёк, флягу, лопатку, плащ-палатку…
— Я не предлагаю отправить его в бой в трусах, — сказал я. — Я предлагаю разобраться, что нужно бойцу в первую секунду, что в первую минуту, а что можно достать на привале. Если предмет нужен под огнём — он не должен быть похоронен под ремнями.
Будённый взял каску со стола, повертел в руках. Большие пальцы прошлись по полям.
— Вы, Леонид Ильич, складно говорите. Только я вам вот что скажу. В Гражданскую многие рады были бы и такой. Хоть с полями, хоть с гребнем, хоть с чёртом лысым сверху. Когда шрапнель свистит, человек не об удобстве думает.
— Все верно. Когда идет бой, тут небо с овчинку покажется. Только мы здесь зачем? Давайте сделаем все от нас зависящее. Чтобы все-таки было удобно. С каской я вижу, что надо ее испытать всесторонне, на живом человеке. Наверно, лучше всего сделать ьопытную партию и сдать в Московскую Пролетарскую дивизию. Пусть ройдут войсковые испытания. Но я уже сейчас, видя мучения товарища Седых, могу сказать что надо уменьшить поля, убрать гребень, который ничего не даёт, и проверить посадку с противогазом, шинелью, скаткой, ранцем.
Будённый хмыкнул — без прежней насмешки.
— Так бы сразу и говорил!
— Я сразу и говорю. Просто иногда для этого приходится класть человека на пол.
Седых всё ещё лежал, не понимая, можно ли вставать.
— Встать, товарищ Седых, — сказал Ворошилов. — Молодец.
Боец вскочил так, будто его помиловали.
Рыбалко уже писал.
— По первому вопросу предлагается: производство текущего образца не останавливать; провести срочные сравнительные испытания вариантов формы в полном снаряжении; включить лёжку, переползание, стрельбу, надевание противогаза, посадку и высадку из машины, движение через препятствия.
— И окоп, — добавил Жуков. — Пусть в окопе башкой покрутит. Там быстро поймёт.
— И окоп, — записал Рыбалко.
Ворошилов кивнул — нехотя.
— Ладно. Испытания — дело разумное.
Дальше на стол положили будёновку.
Особый предмет, прямо скажем. Красная звезда, сукно, высокий верх, весь этот героический силуэт с плакатов Гражданской. Для меня — неудобная тряпичная башня. Для половины присутствующих — молодость, кровь, погибшие товарищи, Первая Конная, походы, песни. Практически фетиш.
А надо его развенчивать.
— Будёновка — начал интендант — является установленным зимним головным убором…
— Под каску она надевается? — спросил я.
— В отдельных случаях…
— Седых.
Боец вздрогнул.
— Надень будёновку. Теперь каску.
Он попытался. Высокий верх сминался, лез, топорщился. Каска садилась плохо, ремешок не ложился.
Жуков не стал комментировать. Только посмотрел на Ворошилова.
Тот поморщился.
— Не для того она.
— Вот именно, — сказал я. — Для каски нужен простой подшлемник. А самое лучшее — шапка с ушами, хорошо защищает от холода и позволяет одеть сверху шлем. Для лета — пилотка, которую можно сунуть за пазуху. Будёновку можно оставить до износа запасов — в частях, где она уже есть, на парадах, в училищах. Но как боевой головной убор она не годится.
Будённый нахмурился.
— Парадная, значит?
— Почётная, — поправил я.
Уборевич впервые заговорил:
— Вопрос, кстати, не только в каске. Давно известно: высокий головной убор демаскирует. В окопе, в складке местности, у гребня. Всё лишнее, что торчит, — помогает противнику.
Будённый перевёл взгляд на него.
— И вы туда же?
— Я не против традиции. Я против того, чтобы традиция торчала над бруствером. Немцы не зря от своего пикельхаубе отказались. Хватили с ним горя в четырнадцатом году!
Кто-то тихо фыркнул. Ворошилов решил не упираться.
— Записывайте: подготовить предложения по комплекту головных уборов с учётом каски, зимних условий и полевой службы. Будёновку немедленно не отменять.
— Никто и не предлагал немедленно, — сказал я.
Рыбалко записал.
Будёновка ушла в сторону. На стол легла винтовка Мосина.
Старая знакомая. Трёхлинейка. Простая, длинная, надёжная, как лом с прицелом. Из неё можно было стрелять, колоть, бить прикладом, сушить портянки, подпирать дверь. Хорошее оружие своей эпохи. Только эпоха менялась.
Рядом Симонов осторожно положил свою автоматическую винтовку.
Интендант счёл это своей территорией.
— Винтовка образца 1891/30 года освоена промышленностью, надёжна, войсками изучена. Боеприпас единый. Ремонтная база имеется. Автоматическая винтовка товарища Симонова перспективна, но сложна в производстве и требует повышенной культуры ухода.
Симонов побледнел, но промолчал.
Будённый поддержал:
— На войне солдат оружие в грязь уронит, в снег сунет, потом рукавом протрёт — и должен стрелять. Слишком нежная винтовка — беда.
— Согласен, — сказал я.
Симонов побледнел еще сильнее, взглянул на меня с упреком.