Страница 77 из 158
Глава 24
Иногда, просыпаясь после тяжёлого и долгого сна, вспоминая свои сновидения, кажется, что будто бы прожил целую жизнь где-то там, в другом мире. А когда тебе привиделось, что этих жизней прошло целые тысячи? Что тогда? Чему верить? Где правда, а где ложь? Мозг утешает, он говорит — было и было. Это же всё прошло и более никогда не случится, да и было ли? Ты в этом точно уверен? Пройдёт совсем немного времени, и всё будет в голове иначе. Память — это калейдоскоп в руках бешеного ребёнка. Память — это разноцветное, лоскутное одеяло, которое постоянно перешивает и подрезает забывчивая старушка. Память — это вредная импульсивная подружка, шепчущая в ухо не то, что хочется, а то, что совсем не надо. Чего ты вспомнил? Ты вспомнил, как тряс за бороду бога Зевса и пинком скидывал с Олимпа повелителя морей Посейдона? Нет, это был точно сон. Как и поход морской армады к острову Авалон, как и строительство пирамиды в честь фараона Валеры, как и хвост Сунь Укуна, который ты оторвал ему за предательство. А куда они тогда шли? В Западный Рай? А кто такой Сюаньцзан? Кажется, козёл какой-то... Столько воспоминаний. А стоит посильнее тряхнуть головой — и всё перемешается. Стоит только чихнуть — и всё забудется... Но ведь так не должно быть? Что-то же должно остаться? А, точно: останется то, что мы не хотим, и то, за что нам потом всю жизнь стыдно. Останется вилка в ключице Ваньки Степанова. Второй класс, сентябрь, школьный обед и запись в дневнике красной пастой — «Тыкал в одноклассника вилкой».
Валера не хотел верить. Сил, чтобы верить, более не имелось. Он не верил синему небу, в прозрачной высоте которого парила большая хищная птица, он не верил соломе, на которой лежал, не верил комарам, вежливо покусывающим его за икры, а более всего он не верил стонущему рядом Денису и спине Максимильяна, который снова исполнял роль их возницы.
«Враньё, — отстранённо размышлял он. — Всё вокруг меня — сплошное враньё. Мы погибли под завалами. Мы сотни раз погибали там, и наша кровь сочилась между камней, словно вишнёвый сок. Нас убивали жёны, мы травились их сердцами, мы заболели животом и сдохли, попробовав предателя Засаду-Серебреника. Мы провалились в бездну, мы падали со скалы, и нашей плотью пировали акулы, мы тонули в зыбучих песках, мы проваливались в болото, мы умирали от неизлечимых болезней в корчах и муках и почти всегда в мухах. Ненавижу этих мух... Вот обязательно в рот надо лезть, к умирающему... Тьфу!»
Валера выплюнул неосторожного слепня, целясь в возницу.
— Доброго утречка, мои хорошие, — не оборачиваясь, отвечал тот.
— Да чтоб тобой крокодилы подавились, — пожелал Валера, закрывая глаза. — Киданул нас, помойка вонючая. Бросил на произвол судьбы, променял нас на мешок золотом, падла барсучья.
— Лайся, лайся, выскажи, что на сердце твоём, внучок. Теперя можно, — необычайно ласковым голосом разрешил Максимильян.
Рядом в очередной раз застонал Денис и принялся жаловаться. Он ныл о том, что они всё ещё на тайной тропе и до сих пор не вышли из морочьего тумана.
— Бесы. Бесы нас за нос водят, — убеждённо говорил он.
Валера приоткрыл один глаз, посмотрел и понял, что его друг совсем плох. Волосы поседели, щёки ввалились, глаза, словно у юродивого, горят и готовы сбежать от своего хозяина, а харя закопчённая, словно бы он на асфальтовом заводе всю жизнь пыхтел. А в чём это он? Почему он выглядит как капуста?
На всякий случай он ощупал себя и тоскливо вздохнул. Не привиделось. У него точно такая же одёжа, как у Дениса, — вся из пожухлых листов. Одно неловкое движение — и она рвётся, потому как вместо ниток листья скреплены тонкими травянистыми жилками. И обуви никакой нет. Всё, Валера, никакой ты больше не молодец — ты отныне голубец.
— Как оно, семейная жизнь? Смачно ли? — полюбопытствовал возница.
— Иди нахер! — почти хором ответили ему пассажиры.
— Зато быстро и весело. Всегда бы так. Хе-хе-хе, — не растерялся Максимильян.
Денис привстал, оглядел окрестности и снова лёг, закрывая лицо ладонью.
— Это невыносимо, я так и знал, мы по-прежнему на тропе, — прошептал он.
— Нет, он вернулся на тропу после того, как нас подобрал, — почти так же тихо ответил его напарник.
— Уверен?
— Угу. Это другая телега. В моей нычка с шишками была.
— А горы? Там впереди горы.
— Не всё ли равно? Горы, моря, пустыни... Где-то впереди нечто большое и могучее. Я закрываю глаза, а оно маячит передо мной красным пятном. Я словно бы посмотрел на сварку, и мне хочется плакать... На глаза давит.
— У меня то же самое, — прошептал Денис. — Мне кажется, это он. Выродок. Он ждёт нас.
— Да и плевать.
Некоторое время они молчали, делая вид, что спят. Денис не выдержал первым:
— А ты запомнил, чем всё закончилось? Мы спасались, спасались, куда-то ехали, бежали, взбирались на гору, я убил богиню, обещавшую мне здоровье и долголетие взамен спасения её жизни, потом всё заново и так без конца. И вдруг мы здесь, в телеге валяемся. Голова ноет невыносимо. У тебя так же?
Валера крепко зажмурился. Как тут лучше ответить? Может, соврать? Не то чтобы он не хотел поддержать товарища и подтвердить общие видения, нет, дело было в другом: он не знал, как отвечать правильно. Возможно, впервые в жизни. Он помнил, как всё закончилось: очередная картинка перед глазами смялась, словно плёнка из целлулоида, обнажив синий экран, а через мгновение пришло и понимание, что он лежит на спине в телеге и смотрит в небо. Обрывки последнего образа повторяющегося кошмара некоторое время ещё топорщились в уголках глаз, дрожа, словно от ветра, и постепенно истаяли, оставив после себя некое неприятное чувство потери. Где-то он про это читал: про мужика и пакет, из которого вырвался на свободу взъерошенный цыплёнок, а может, и не цыплёнок, а может, это был пирожок с котёнком. Мужик укусил пирожок, а оттуда на него котёнок мяукает. Лучше уж промолчать, а то ещё, не дай бог, себе самому признаться, что от всего случившегося напрочь поехала крыша.
— Валера???