Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 17 из 158

Глава 6

Новая ложь обернулась ещё большей бедой. Воеводе с дружками и слугами с трудом удалось удержать ката от желания наложить на себя руки. Ведь он, после того как услышал дурную весть, всерьёз собирался сигануть в Туру, а чтобы уж точно из неё не вылезти, схватился за тяжеленный якорь. Воеводе верхотурскому было до слёз жалко и якорь, и ката, а потому Щуку Ивановича было приказано вязать самыми прочными верёвками и не отпускать до самого окончания прогулки. Но тут, как говорится, нашла коса на камень. Прочие праздные начали открыто намекать хозяину, что какое уж тут может быть питие и веселие, когда поблизости будет валяться кат в непотребном виде? И ладно бы он буянил и угрожал всем присутствующим, но рыдать и грозиться самоубийством? Это, извините, не по его должности. Кат должен быть суров, должен быть страшен, а не с соплями во всю бороду. А нельзя ли его, того? С глаз долой и на берег? Тем более вон у него и занятие теперь имеется — своего любимого подмастерья хоронить.

Истома аж позеленел от страха и ненависти, когда Подгорецкий приказал поставить ката на ножки, а затем по-отечески обнял и велел ворочаться к делам и любимой службе. Ну а поскольку, мол, вон тот писарёнок кричал, что он, де, верный слуга, то он тебя и отвезёт в острог али к лекарю. Одним словом, куда захочешь. А ты, писарёнок, слышал ли, что тебе сказывают?

— Слышал, воевода-батюшка. Доставлю Щуку Иваныча со всем старанием, — пропищал Истома. Ага, старание. Да на кой ляд ему этот пьяный здоровяк сдался? Высадить его на пристани — и очень скоро кат узнает, что Глузд не мёртв, а очень даже жив, и тогда что? Кто за это ответит? В острог везти, а там Гришка ни сном ни духом, да и всё дело будет сразу порушено. Вот вляпался так вляпался. Из одной воды сухим вышел, а теперича друга вода ему смерть сулит.

Поцелую подали верёвочную лестницу и корзинку с закусками. И едва они отчалили, как он тут же принялся в ней копаться в поисках того, что могло утолить его горе.

— Может, потерпите, батюшка? До пристани, а там уж всласть промочите горло, — хмуро предложил Истома, занятый обдумыванием нового жульства. Щуку Ивановича следовало напоить до мертвецкого состояния, а потом проникнуть в лекарскую и там умертвить Глузда. Тогда его случайное враньё может сойти за правду. Но как это сделать? Нужна помощь со стороны. Верно. Он всё должен рассказать Гришке. А уж тот размыкает его горюшко. У него и люди, если надо, для того есть охочие, только плати. Вот только прежде надобно подпоить ката.

Щука Иванович нашарил на дне пузатую бутылку, обрадованно взревел, достал её и начал зубами грызть прямо за горлышко.

— Батюшка, подавитесь же. Пожалейте себя, — с опаской в голосе принялся просить Истома, но тот не слушал. Выплюнул куски стекла в реку и принялся жадно пить, не боясь самому себе нанести увечий.

— Батюшка Щука Иванович!

— Я тридцать и пять годков — Щука Иванович! — заревел кат, убирая от себя бутылку. — Думал, ещё две зимы пройдёт и поставлю Глузда на своё место, а сам от дел удалюсь, бортничать. Я ить всю жизнь хотел, Истомка, не людишек губить, а пчёлками божими заниматися. И цену бы назначал за своё, саму низкую, во как хотел. Не для денег, не ради прибыли, а на радость, я добро делать хотел. А Глузда я по осени женить собирался, вот горе мне! Девку присмотрел ладную, дочку мельника, я уже и с батюшкой её по рукам ударил, заранее. От беды всю его семью споро отвёл, когда его сюды плетить привозили за недоимки, вместе с дитями. Ибо не положено будущему зятю свово тестя казнить.

Истома от изумления аж грести перестал. Впервые на его памяти кат по-человечески стал изъясняться, а не как обычно — по одному слову за раз.

— Я ить его в лютую годину нашёл. В селе Меркушино, там как раз оспа лютовала, вся семья околела, а я слышу — плач детский доносится и не пойму где. Открыл створку печи, а он там в тряпках пищит. Словно птенчик. Вот с тех пор я ему заместо отца. Ох, горе мне, горе! Сам поил, сам кормил, сам берёг, уроками не неволил, а теперича мне по нему домовину ладить. Глузд! Как же так? Птенчик мой, птенчик.

Истома промолчал. Всем в городе было ведомо, что Щука был вдов и своих детей у него никогда не имелось, а если верить слухам, то ни одна баба не согласилась бы лечь с ним, поскольку бог наградил его поистине великанским хером. От того и жена его, говорят, скончалась, не выдержала. А он и с девками гулящими пытался любезничать, и с крестьянками разными, да только бестолку. Боялися его бабы. А потом он корову себе завёл и как-то быстро перестал интересоваться местными девками. Ну да кто же его знает, никто в душу к палачу никогда не лез, потому как он сам кому хочешь в душу…

Кат замолчал и снова продолжил пить. Он успокоился только когда полностью опорожнил бутылку, а потом, размахнувшись, выбросил её за ненадобностью.

— Это всё безродные. С Рожей сидят, вместе и козни строют, — неожиданно зашептал он. — Я говорил, до смерти их надо было. А мне: погоди да погоди… Ну вот и дождались. Помяни моё слово, беси они лютые, а не люди. А что с бесами делают? Молчишь? А я скажу — с кожу с них сдирают! Тут-то они своё нутро и кажут, мохнатое. Верь слову. Под кожей враз видно, где кто.

— Нехорошие слова говоришь, батюшка, — покачал головой Истома.

— Не веришь? Да мы сейчас и проверим. Ты не бойся, я грехи на себя возьму, — пьяно покачиваясь пообещал кат. — Поворачивай ты, братка, к острогу, а там уже в пыточной я их доведу до ума, а ты всё запишешь.

Истоме очень не хотелось плыть с ним в острог, но он всё же послушался. А что он мог сделать? Поцелуй был волен убить его одним ударом своего тяжёлого кулака, разве попрёшь против такого бычищи. Впрочем, свою думку споить ката он не забросил и нарочно старался грести помедленнее.

— Может, в кабак зайтить, помянуть душу грешную? — как можно мягче спрашивал он у палача. Подьячий сразу обратил внимание, что его спутник после продолжительной гневной тирады вдруг успокоился, смежил веки и даже начал поклёвывать носом.

— Умм? — неразборчиво отвечал кат. Истома подумал и решил зайти с другой стороны.

— А вот языки безродных, вы с собою забрали. Вы же отдали их воеводе, ась?

— Какие языки? — Щука Иванович резко поднял голову и непонимающе уставился на Истому.

— Те, которые отрезали сёдня. Надо было их воеводе отдать.

— Ха… Да где же они…

Щука озабоченно принялся себя ощупывать и, добравшись до поясной мошны, вытряхнул оттуда искомое. Стиснув их в кулаке, он потряс перед носом подьячего.

— Верно сказал. Сё из-за них, проклятых! Сил боле нету терпеть!