Страница 157 из 158
— Правда? — учёный явно обрадовался. — Вы понимаете, что это начисто перечёркивает все данные предыдущих исследований хлорохолии? Трансляция Неписаной рукописи идёт непосредственно в мозг читателя даже после уничтожения оригинального артефакта. Мы явно имеем дело с меметикой совершенно иного уровня. Рукопись надёжно прописалась в голове Афони. Теперь он пытается понять то, что видит, и как может выражает свои видения рисунками. Ах да, это я развесил их в коридоре, уж извините, я там ещё и стрелочки от себя добавил, можем пройтись и полюбопытствовать согласно нового порядка повествования.
— Чё там ходить, — буркнул Фёдор Михайлович. — Я и не глядя прекрасно вижу. В одной стороне Денис, в другой — Валера. Судя по рисункам Афони, они разделились. Один поехал на Запад, а другой на Восток. Так ведь?
— Эм... А я так хотел вас немного порадовать, — замялась кукла. — После всего, что произошло, так хочется позитивных новостей.
— Пусть лучше нарисует, как они просыпаются.
— Но он не может, — Костомаров растерянно посмотрел на Афоню. — Он лишь следует повествованию. Ну, как акын. Что видит, то и поёт.
— Значит, вы не отрицаете, Леонид Исакович, что пацаны будут спать вечно? — мрачно спросил Достоевский.
— Фёдор Михайлович! Ну к чему такие ужасные вопросы. Мы не можем ничего предполагать наверняка. Давайте хотя бы не при Афоне, он может услышать и расстроиться.
— Ладно, ладно, пошли, покажешь мне вашу выставку.
Достоевский решительно растоптал окурок. Они вышли в коридор и стали более подробно обсуждать ситуацию с новыми причудами Афони. Костомаров водил пенсионера то в одну сторону, то в другую, долго рассказывал про развитие приключений спящих героев через графический роман, а то, что они центральные герои, это более не требует никаких доказательств уже с самого момента самоуничтожения книги. Достоевский мрачно посматривал на картинки и молчал. Он мог и вообще на них не смотреть, просто смотреть было проще, чем слушать очередную восторженную теорию заслуженного учёного. У него на этот счёт были свои теории, не менее солидные и подкреплённые исключительно личным опытом, а также сказкой о мёртвой царевне и семи богатырях.
— Как думаешь, если я сюда бабу приведу и она их поцелует, они проснутся? — не сдержавшись, поинтересовался он у Леонида Исаковича.
— Какую бабу? — запнулся на полуслове тот.
— Ну... бабу. Молодую, красивую, по документам принцессу. Чмокнет их пару раз, а мы отвернёмся.
— Фёдор Михайлович, у вас какие-то странные шутки.
— Зато я хотя бы что-то предлагаю, — пенсионер сорвал рисунок со стены и показал кукле. — Это кто?
— Очевидно, Денис, — несколько помедлив, отвечал Леонид Исакович. — Он едет на коне, на заднем фоне нечто похожее на Великую Китайскую стену.
— Браво. А это?
Достоевский сорвал рисунок с противоположной стены.
— Валера. Вероятно, в Пизе. На заднем фоне характерная башня. К чему вы клоните?
— А к тому, что я, хоть и отсталый, но каждую ночь сижу и мониторю секретные исторические документы в надежде найти хоть что-то. Вот только ничего нет. Понимаешь? Нет никаких свидетельств о том, что они ползают в прошлом и как-то влияют на наше будущее. И это пугает меня. Я ни черта не понимаю. Должно быть хоть что-то, хотя бы какая-то зацепка, след, отпечаток, но пока пусто, словно бы, — Достоевский обвёл руками рисунки. — Всё это лишь Афонькины фантазии.
— Или ваше старческое ханжество! — Леонид Исакович раздражённо отобразил у него смятый листок, разгладил и повесил обратно на стену. — С чего вы вообще решили, будто бы они ведут себя так же, как в самом начале, в Верхотурье? Они успешно интегрировались в ту эпоху. Они обычные путешественники, тихонько приехали, что-то купили, куда-то заехали, как вот здесь, на базар, или вот тут, в харчевню, и поехали дальше. Вы бы духов поспрошали, очевидцев из того времени, всё лучше, чем искать незначительные события, произошедшие аж четыреста лет назад.
После этого разговора Достоевский больше не спорил. В бункер спускался только раз в день проверить состояние саркофагов, после чего возвращался в дом на поверхности и почти всё свободное время проводил на крыльце или возле окна в созерцании. Он словно бы ждал чего-то или кого-то. Леонид Исакович, разумеется, всё это видел и переживал, но долг требовал присутствовать возле Афони, а уж когда началась зима, учёный собрал самые важные, по его мнению, рисунки и сам настоял на серьёзном разговоре с потерявшим всякую надежду товарищем.
Фёдор Михайлович молча хлебал чай на кухне и делал вид, будто бы слушает, а Леонид Исакович с воодушевлением бегал вокруг стола и как мог пытался поведать ему общую историю приключений Валеры и Дениса. Он показывал карты, он сравнивал их с рисунками, он притащил атласы и кое-какие учебники из библиотеки для наглядных сравнений. Учёный приволок даже череп одного заслуженного ведьмака, и где-то спустя несколько часов безостановочной лекции Фёдор Михайлович наконец произнёс:
— Хватит.
— Больше не будете хандрить?
— Нет.
Сказав это, Фёдор Михайлович решительно поставил на стол бутылку водки. Учёный оторопел.
— Что сие значит?
— А это значит, что действие Отрезвина закончилось. Давай бахнем, Исакыч, за приключения наши, за горести и печали, а также за мир во всём мире и, по возможности, за родителей? — добродушно предложил пенсионер.
— Но вы же чай пили только что... Шесть кружек и рукавом занюхивали... — Голос Костомарова опустился. Только сейчас до него дошло, что не чай он пил.
— И себе накапай, — разрешил Достоевский, после чего признался: — Вот честно тебе скажу: твой словесный понос на трезвую голову невозможно слушать. Ты же нудишь. Словно старая бормашина. Бз-бз.
— Но я же...
— Смажь суставы, Исакыч. А стесняешься без закуски — это я сейчас сальца нам отрежу. Водочка холодная, тягучая, всё как ты любишь, до ломоты в зубах, — уговаривал пенсионер. — Выпьешь и продолжишь мне рассказывать про то, как космические корабли бороздят Большой театр. Ну же, не ломайся. Ты же сам уже довольно давно жаждешь выпить. Ведь в Офир больше нельзя, бабу — тоже нельзя, значит, остаётся она. Пол-литровая истина. Смотри, какая она красивая.
— Да как же... — кукла растерянно опустилась на стул, и рука сама потянулась к стакану.