Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 107 из 114

Вторая независимость

защитники в полную силу и первое, второе, третье, четвертое и пятое

Толукути на утро Защитники вскипели у Лозикейи, как Защитники всегда кипели в местах волнений по всей Джидаде с «—да» и еще одним «—да». Они пришли толпами — батальоны и батальоны, вооруженные чуть ли не для настоящей войны. Знающие говорили, что тем очень ранним утром, в отличие от прошлых и других мест волнений, Защитники учуяли в воздухе Лозикейи не страх, нет, — толукути бесстрашие. Это первое. Второе отличие от прошлых случаев, других мест волнений, — размер толпы, словно вся Джидада сошлась и набилась в тауншип до отказа, как соль в мешок. Это второе. Третье — что массы стояли, как еще не стояли перед вооруженными Защитниками никогда; толукути они стояли в ожидании, предвкушении — грозный ураган, набравшийся сил после первого бушевания и уже знавший, что он сильнее, чем прежде. Четвертое — гигантская баррикада, горы из валунов, перекрывшие главную дорогу из Лозикейи. Толукути застигнутые врасплох и не привыкшие ни к чему из перечисленного, Защитники медленно нажали на тормоза и задумчиво принюхивались, прядали ушами, облизывали носы. А теперь, разглядев толпу, они поняли еще одно отличие от прошлых случаев: животные перед ними и вокруг них действительно готовы умереть. Это пятое.

толукути защитники революции обдумывают математику революции

— Защищать Революцию, правда? Хотя мы все знаем, что защищаем фарс?

— Говорите себе что хотите, товарищи. Но вон там, те джидадцы — они не качают права, и вы сами это знаете. Они хотят перемен. Те джидадцы хотят, чтобы кончилась коррупция. Те джидадцы хотят, чтобы кончились очереди и отключения воды и света. Те джидадцы хотят минимальную зарплату. Те джидадцы хотят достойного отношения. Те джидадцы хотят справедливости. Те джидадцы хотят лучшей жизни у себя дома, чтобы не приходилось пресмыкаться там, где они не нужны. И это, на мой взгляд, и есть Революция, которую должен защищать каждый в здравом уме, со здравым сердцем, со здравой этикой!

— Мы разве не праздновали вместе с ними, когда Центр с нашей помощью избавился от Старого Коня? Разве не делали с ними селфи во имя Новой Джидады? А теперь нам что, их избить? За что? За то, что просят большего? За то, что просто хотят дышать во вроде бы свободной стране? Я и сам себя об этом спрашиваю, когда надеваю и снимаю эту чертову форму: куда делась Революция, товарищи, куда она делась?!

— Я просто не могу открыть огонь по толпе и жить с чистой совестью. Вы знаете, я знаю: джидадцы — не плохие животные. Вы знаете, и я знаю, что в Джидаде есть и правда злые, порочные звери, виноватые в том, из-за чего здесь собрались эти толпы и мы. И вы знаете, кто эти порочные звери, и можете назвать их по именам, и даже знаете, где они живут. Но прикидываетесь дурачками, делаете вид, будто не представляете, где настоящий враг. Ведь убивать невинных куда проще, чем то, что должно произойти, чтобы мы стали по-настоящему свободными!

— Правда, товарищи, в том, что животные вокруг — не какие-то странные создания с далекой планеты. Это свои. И вы все знаете, что у вас здесь родственники. Ваши друзья и соседи. Ваши домовладельцы. Ваши знакомые по церкви. Учителя ваших детей. Ваши медсестры и врачи. Все они хорошие и достойные граждане. Все они знают, что сегодня могут умереть. Все они готовы сегодня умереть. Не от руки Центра, а от нашей. И я спрашиваю: когда мы научимся отвращению?

— Если я что и знаю, так это что не хочу попасть в ураган, который тут вижу. Если я что и знаю, так это что, если меня ждет верная смерть — а я слышал о командире Джамбандже и семерых, а это же сам командир Джамбанджа, — я даже подходить к ним не хочу; я и не говорил, будто я смелый пес, и жизнь у животного всего одна. Всего одна, одна!

— Печальная истина в том, что, будь настоящие Освободители этой страны живы, восстань их кости из мертвых, они бы уж точно не сидели здесь с нами, они бы стояли там, готовые умереть с толпой. Потому что там — правильная сторона. Нравственная сторона.

— Помню, каким был наивным, когда впервые надел эту поганую форму. Я думал, что моя работа и правда служить и защищать. Но здесь разве служба? Нет. Честная, справедливая, достойная, добрая? Нет. Поможет ли она мне, сделает ли мою жизнь лучше? Нет.

— Так, давайте представим. Допустим, мы схлестнемся с этой толпой и многие из нас погибнут. Как думаете, Центр и Избранные по нам заплачут? Придут на наши похороны?

— Не знаю, как вы, но мне кажется, в жизни все происходит неслучайно. Думаю, Бог прислал меня сегодня сюда, в эту машину, к этой толпе, не случайно, а чтобы явить свою славу. Чтобы я принял правильное решение.

— Я слежу в Сети за многими активистами и живу по соседству с двумя Сестрами Исчезнувших. И знаете, пусть Центр и Избранные говорят что угодно, мне близко многое, за что борются они и вся страна. Потому что, сказать по правде, я тоже этого хочу, тоже в это верю. И под формой я — один из этой толпы.

— Вот кто мы такие: голодающие нищие учителя выходят на демонстрацию — мы тут как тут. Медсестры и врачи бастуют ради минимальной зарплаты — мы тут как тут. Активисты требуют перемен — мы опять тут как тут: разгоняем, избиваем, вырезаем, арестовываем, снова и снова заставляем исчезнуть. Когда все это кончится? Как страна изменится к лучшему, если мы все время давим на горло тем, кто трудится ради перемен? И чем это нам самим поможет? К чему приведет? И чего мы этим добились? И чьим интересам мы на самом деле служим, и зачем?

— Если совсем откровенно, я восхищаюсь ими за то, они избавились от страха. Почему мы теперь не можем так же? Что нам мешает? И если не сейчас, то когда?

— Если бы от командира Джамбанджи и Семерых что-то осталось, думаете, Центр похоронил бы их на площади Освободителей? С почестями? За Защиту Революции?

— Разве не Спаситель сам на инаугурации сказал: «Глас народа — глас Божий»? Вы не знаете, почему, когда и как глас Божий вдруг стал гласом врага? Я вам так скажу, если прямо сейчас опустите оружие и прислушаетесь к толпе, услышите Бога. Я не религиозный, ничего такого, но сейчас Бог ревет. О лучшей стране, о лучшей Джидаде. Вопрос в том, хотим мы или нет жить в ней? Это вопрос о том, кто мы есть на самом деле.