Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 25 из 93

Глава 15

Ксения

11 лет назад

Тяжелая дорожная сумка оттягивала плечо, ремешок безжалостно врезался в кожу, но это была ничтожная боль по сравнению с тем, как ныла поясница. Восемь месяцев. Огромный, тяжелый живот тянул к земле, заставляя задыхаться после каждого десятка шагов.

Я стояла перед знакомой обшарпанной дверью сочинской квартиры и никак не могла заставить себя поднять руку к звонку.

Два года назад я вылетела отсюда со свистом.

Мне было шестнадцать, когда мы с матерью разругались настолько страшно, что в ход пошли взаимные проклятия и собирание вещей.

Она буквально выставила меня за порог, заявив, что не намерена терпеть в своем доме неблагодарную дрянь. И я уехала. Уехала в Москву, к бабушке по отцовской линии.

Бабушка стала моим единственным спасением. Тихая, ласковая женщина, которая просто приняла меня, кормила пирогами и гладила по голове. Два года я жила в относительном покое. А потом… потом случилась та ночь.

И моя жизнь закончилась.

Я не рассказала бабушке. Не могла. А через пару месяцев после того кошмара ее не стало. Старость, остановившееся во сне сердце. Я даже не успела толком оплакать единственного родного человека, как на пороге московской квартиры нарисовались стервятники — две старшие сестры моего покойного отца, мои тетки. Они начали делить квадратные метры, мебель и хрусталь еще до того, как остыла земля на кладбище. Меня, разумеется, вышвырнули на улицу. Никаких прав на ту квартиру у меня не было.

И вот теперь я стояла здесь.

На пороге у женщины, которая меня терпеть не могла, с сумкой старых вещей и ребенком от насильника под сердцем. Мне просто некуда было больше идти.

Сделав глубокий, прерывистый вдох, я нажала на кнопку звонка.

За дверью послышались шаги. Щелкнул замок. Дверь приоткрылась, и на пороге появилась мать. Она почти не изменилась за эти два года — то же поджатое от вечного недовольства лицо, те же холодные глаза.

Она смерила меня раздраженным взглядом, открыла было рот, чтобы выдать какую-то колкость по поводу моего возвращения, но вдруг осеклась. Ее глаза медленно, словно против воли, опустились ниже. На мой огромный, выпирающий из-под безразмерной толстовки живот.

Лицо матери окаменело.

Взгляд снова метнулся к моим глазам, и в нем заплескалась такая смесь шока, брезгливости и гнева, что мои последние защитные барьеры просто рухнули.

Я держалась месяцами. Не проронила ни слезинки на похоронах бабушки, я молча собирала вещи под визги теток. Но сейчас, под этим уничтожающим взглядом родной матери, меня прорвало.

Губы затряслись. Из груди вырвался жалкий, сдавленный всхлип, и по щекам покатились слезы.

Я стояла на лестничной клетке, обхватив свой живот руками, и просто рыдала от усталости, страха и абсолютного одиночества.

Мать смотрела на меня несколько долгих, мучительных секунд. Желваки на ее скулах дрогнули. Она не сделала шага навстречу, не обняла, не стала успокаивать. Никаких материнских инстинктов. Просто тяжелый, обреченный вздох человека, которому на шею снова повесили ярмо.

— Ладно, — сухо бросила она, отступая вглубь коридора. — Заходи.

* * *

Я сидела на кухне, сгорбившись над тарелкой, и жадно, обжигаясь, хлебала суп. Ложка мелко подрагивала в пальцах. Я была настолько голодной, что желудок сводило болезненными спазмами. Со вчерашнего вечера, проведенного в душном плацкарте, во рту маковой росинки не было.

Мать сидела напротив. Прямая, напряженная. Она молча наблюдала за тем, как я ем, скрестив руки на груди. В кухне стояла тяжелая, давящая тишина, нарушаемая только стуком моей ложки о край тарелки.

— Рожать когда? — ее резкий голос заставил меня вздрогнуть.

Проглотила горячий бульон и.

— Через пять недель примерно.

Мать усмехнулась.

— Отец кто? Знает?

Я перестала жевать. Горло мгновенно перехватило невидимой удавкой, а кусок хлеба превратился в сухую золу. Перед внутренним взором тут же мелькнул темный салон внедорожника и ледяные глаза.

Я судорожно сглотнула и отрицательно покачала головой, по-прежнему глядя в тарелку.

— Блеск, — процедила мать, и в этом одном слове было столько яда, что хватило бы отравить всё вокруг. — И что делать собираешься?

Отложила ложку. Пальцы тут же сцепились в замок на коленях до побелевших костяшек. Это был мой единственный план. Мое единственное спасение, за которое я держалась все эти месяцы ада.

— Оставлю в роддоме, когда рожу.

Мать громко хмыкнула и сильнее сжала руки на груди, всем своим видом выражая презрение.

— Идиотка. И это всё, на что мозгов у тебя хватило? Притащить пузо домой, чтобы потом выкинуть ребенка, как мусор? А соседям я что скажу? А родне?

— Мам… — мой голос дрогнул. Липкий, животный ужас, который я так старательно прятала, снова начал подниматься изнутри, затапливая сознание. — Мам, я не могу оставить его. Я не могу просто…

Меня затрясло. Крупная, неконтролируемая дрожь била по плечам, рукам, передавалась на стол. Я обхватила себя за плечи, пытаясь удержаться, но зубы уже начали выбивать нервную дробь. Дыхание сбилось, превращаясь в короткие, панические всхлипы.

Мать осеклась. Ее глаза медленно округлились. Она увидела. Она наконец-то посмотрела не на мой живот, а на меня.

Она подалась вперед, опираясь руками о стол.

— Во что ты вляпалась? — голос матери потерял обычную резкость. В нем впервые прозвучала настоящая, неподдельная тревога.

Я молчала.

До боли прикусила внутреннюю сторону щеки, чувствуя вкус крови, и изо всех сил сдерживала рвущиеся наружу рыдания.

Не скажу.

Никогда и никому не скажу.

Глаза матери расширились еще больше, зрачки сузились.

Она резко прижала ладонь ко рту, словно пытаясь сдержать крик. Вся ее привычная холодность, всё высокомерие и недовольство разом слетели, обнажив испуганную, постаревшую женщину.

— Господи помилуй…