Страница 78 из 108
Со стороны интеллектуальной общая нормативность натуры Драгоманова выражалась в уравновешенности ума, в ясности и свободе мысли, в прирожденной здравости суждения. Парадоксы, эксцентричности и чудачества мысли были ему органически чужды. Мистика и фантастика казались ему если не просто недомыслием, то по крайней мере симптомом извращения и темноты ума. Склад или тип его мышления был по преимуществу научный, с заметным преобладанием индуктивных приемов над дедуктивными. В философии он примыкал, к позитивизму, в частности, к Спенсеру. Относительно метафизики он, по-видимому, разделял все предубеждения эпохи 60–70-х годов. Его ум, большой и сильный от природы, вооруженный обширными познаниями, воспитанный в духе научного мышления, был одинаково приспособлен как к ученой, так и к публицистической деятельности-. Жизненный путь привел к тому, что взяла верх эта последняя, — и в ряду наших публицистов Драгоманову принадлежит одно из самых первых мест. Его статьи по общерусским вопросам, как и по украинскими, до сих пор не потеряли своего значения. И молодому поколению! можно дать благой совет — изучать Драгоманова: оно вынесет из этого изучения много; ценного и важного — по самым животрепещущим вопросам современности.
Общая идеология Драгоманова определяется следующею формулой: в политике — политическая и гражданская свобода, децентрализация, федерализм; в- национальном вопросе — свободное развитие всех народностей, имеющих задатки создать свою национальную культуру; в социальном вопросе — демократические реформы и деятельность в духе социализма; в литературе — реализм; в философии — позитивизм.
Очередными задачами: в России он признавал установление начал политической свободы, поднятие земской деятельности, устранение всех преград, препятствующих национальному развитию народностей, населяющих Россию, просвещение народных, масс путем школы и популярной литературы.
Как украинец, и горячий, украинский патриот, он большую часть своей деятельности направил на разработку вопросов национального возрождения и. культурного развития своей родины. Но ни в каком; смысле он не был- сепаратистом, — и подавно ничего не было в нем «мазепинского». Он стоял за целость и единство России, высоко ценил общерусскую литературу и не отрицал ни государственного, ни культурного значения общерусского литературного языка.
Кстати сказать, этот язык в его доме был обиходным, несмотря на то что как он сам, так и его жена, Людмила Михайловна, владели украинским языком в совершенстве, как родным.
У всякого публициста по призванию найдется своя излюбленная идея, своя политическая «мечта», свой «конек». Был таковой и у Драгоманова, и состоял он в следующем: культурное сближение и род федерации
славянских
и
романских
народов должны создать оплот против натиска объединенной Германии…
У всякого деятеля найдутся свои — личные — предрасположения, свои «культурные вкусы», род психологической тяги к той или иной стороне современной действительности, к тому или иному порядку вещей или строю жизни. Такая тяга была и у Драгоманова. Я определил бы ее так: Драгоманов психологически тяготел к
Западу,
преимущественно
романскому,
к Франции и Италии в частности, — он был в этом смысле настоящий «западник». На романском Западе все ему было по душе: и склад жизни, и культурные традиции, и исторические воспоминания, и памятники искусства, самые языки, и живость темперамента, и даже манера говорить и жестикулировать. Свободно владея важнейшими европейскими языками, он отдавал предпочтение французскому и итальянскому. Помню его шутливое замечание: «Зачем эти тяжеловесные формы слов с ненужными суффиксами и окончаниями? Почему я должен называться
Дра-го-ма-нов,
а не проще и короче —
Dragman?»
По-видимому, перспектива остаться навсегда за границей его не пугала, в Россию его не тянуло, и, кажется, чувство ностальгии было ему неведомо.
Психологически Драгоманов представлял собою законченный тип «русского европейца» в лучшем смысле этого слова. Вследствие этого его украинский патриотизм, его национализм и панславизм были совершенно свободны от каких-либо национальных предубеждений и пристрастий, а также и от примеси консервативных и романтических элементов. Во всех вопросах жизни и мысли, с какими приходилось ему иметь дело, он смотрел вперед, а не назад. Высоко ценя достоинство и национальное значение поэзии Шевченка, он относился к ней критически и полагал, что великому поэту Украины не надлежит приписывать роль пророка, вождя, идеолога: для такой роли Шевченко был непригоден за недостатком основательного и широкого образования. Драгоманов неуклонно стоял на той точке зрения, что как в сфере идей, так и в самой жизни нельзя сделать ничего путного без надлежащих знаний, без солидной образованности, без умственного развития, соответствующего духу и требованиям времени. Помню его филиппики по адресу разных лиц, обнаруживавших либо недостаточность общего образования, либо слабую осведомленность по тем вопросам, о которых они высказывались с излишней самоуверенностью. Помню также его упреки тем писателям, которые берутся писать на известную тему, не потрудившись основательно изучить литературу вопроса, или, изучив ее, слишком полагаются на свою память и «пишут от руки», как он выражался, то есть без справок в источниках и пособиях. В этой — интеллектуальной — сфере он был столь же нормативен и требователен, как и в области нравственных отношений. И как там, так и тут он не затруднялся открыто и прямо выражать свое мнение и осуждение. Чужого самолюбия, в особенности мелкого, он не щадил… Пришлось и мне, грешному, выслушать от него некоторые — вполне справедливые — упреки, за которые я могу быть только благодарен ему.