Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 62 из 108

Друг русских, в частности эмигрантов, Бамвиль был последовательный консерватор — легитимист, правоверный католик (имени Ренана слышать не мог), хвалитель старины, порицатель всего современного. Это не мешало ему относиться к русским революционерам («нигилистам») с полною терпимостью и при случае оказывать им всяческое содействие, разумеется не как революционерам, а как беднякам, которым нужно помочь. В их числе были лица, которые на его средства получили специальное образование и устроились.

Изредка появлялся он и в русской колонии Латинского квартала, между прочим на наших скромных пиршествах в складчину под новый год старого стиля — и всегда вносил свою лепту. Держался он просто и приветливо и бойко тараторил с «нигилистами» и «нигилистками» по-русски. Ко мне лично он очень расположился, нанес мне визит и преподнес бутылку-другую какого-то необыкновенного вина и столь же необыкновенного сидра. Я бывал у него изредка вместе с Григорьевым и Кружковым, вкушал от его изысканной трапезы и уходил со странным смешанным впечатлением, которое можно выразить так: вот человек несомненно умный и душевно содержательный и вот законченный психологический тип

гурмана

во всем — в еде и питье, в литературных интересах, в благотворительности, в путешествиях, в идеях, — вот человек, который не столько живет, сколько смакует жизнь… И что за странная смесь последовательного консерватизма с просвещенной терпимостью и глубокой гуманностью!

Расстались мы добрыми друзьями. В России (в 1882 г.) я получил от него письмо, мастерски написанное в старинном эпистолярном стиле, образец изящной и остроумной causerie

[20]

[Беседы (фр.). — Ред.]

с блестками французского юмора. Читая это письмо, я вспомнил, как однажды он говорил о том, что в настоящее время даже во Франции, в числе других забытых культурных наследий прошлого, утрачено и былое искусство эпистолярного стиля, которое процветало в XVIII веке.

Лет восемь спустя, когда в 1890 году я приехал в Париж и встретил Кружкова, он сообщил, что Бамвиль за эти годы успел разориться и опять поправить свои дела и живет по-прежнему — все тем же, только постаревшим гурманом. Мы пошли к нему. Он, разумеется, угостил нас роскошным обедом и, как в былое время, бойко изъяснялся по-русски. За обедом присутствовало новое лицо: студент-серб. Бамвиль изучал теперь сербский язык.

Летом 1882 года я распростился с Парижем и уехал в Россию — с целью устроиться при том или другом университете на правах магистранта или приват-доцента. Пришлось подумать об устройстве денежных дел. Мой отец, под бременем долгов (свыше миллиона), еще в 1879 году продал Каховку и купил маленькое именьице Рею в Волынской губернии, в пятнадцати верстах от Бердичева. Туда я и направился, оставив жену и маленькую дочку в Париже. Не без некоторого чувства неуверенности подъезжал я к границе: кое-какие «грешки» за мною числились — издание брошюры «Записки южно-русского социалиста», знакомство с Драгомановым, Лавровым и другими эмигрантами, все это, разумеется, было известно агентам тайной полиции и явной жандармерии. Но я не трусил, — не потому, чтобы был очень храбр, а по свойственному мне несокрушимому психологическому оптимизму, — тому самому, который всего лучше определяется крылатыми словечками: авось и небось. Осененный ими, я благополучно переехал границу без допроса и ареста и столь же беспрепятственно проследовал дальше.

3. В Одессе

Главу III я начал вопросом: что такое студент? И ответил, что это такой молодой человек, приобщающийся к науке, в котором еще жив гимназист. Настоящий отдел начну аналогичным вопросом: что такое молодой ученый в начальном периоде преподавательского стажа в высшей школе, получивший доцентуру или приват-доцентуру? И отвечу: это такой «молодой ученый», в котором еще живехонек студент, незрелый адепт науки, воспринимающий ее одновременно и с наивностью, и с мудрованием, и с робостью, и с самонадеянностью неофита. Он еще не приспособился к новому положению, он в синклите ученых — homo novus

[21]

[Новых людей (лат.). — Ред.]

, но ему с первых же дней поневоле приходится играть роль «настоящего» ученого, «настоящего» профессора. Он, конечно, чувствует, что, говоря по совести, он далеко еще не «настоящий», но ведь нельзя же это чувство выставить напоказ… Приходится его скрывать, да и само оно норовит прятаться, что, однако, не всегда удается. Очень трудно выдерживать роль, не сбиваясь с тона. Изо дня в день

симулировать

и

диссимулировать

— задача нелегкая. «Молодой ученый», еще не «настоящий», вдруг возьмет да и заговорит (и даже печатно) тоном настоящего, авторитетного ученого — и непременно попадет впросак. Или вдруг заробеет, сконфузится и обнаружит скрытого в себе студента, угнетаемого страхом — как бы не «срезаться».

Черед этого — психологически неизбежного — профессионального лицедейства наступил для меня уже зимою 1882 года, когда я приехал в Москву в чаянии получить от историко-филологического факультета звание доцента либо приват-доцента (по уставу 1868 г., тогда еще действовавшему).

M. M. Ковалевский представил меня профессорам Всеволоду Федоровичу Миллеру и Филиппу Федоровичу Фортунатову, уже тогда пользовавшимся заслуженною репутацией выдающихся, высокоавторитетных в своей области ученых. Из беседы с ними сразу обнаружилось; что мои сведения в сравнительной грамматике индоевропейских языков совершенно недостаточны и что экзамен по этому предмету неизбежно привел бы к весьма плачевному результату. Зато в санскрите и в иранском я был более или менее сведущ и мог бы получить не доцентуру, а приват-доцентуру, для чего требуется представить и защитить небольшую диссертацию pro venia legendi

[22]

[На получение права преподавать (читать лекции) (лат.). — Ред.]