Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 45 из 108

III. Годы студенчества

(1871–1876)

Что такое

студент?

Это — такой молодой человек, который — предположительно — приобщается (или может приобщиться к «настоящей науке». Но этим вопрос не исчерпывается. Ибо студент, кроме того, есть такой молодой человек, в котором еще жив гимназист. Гимназист в студенте упорно держится, по крайней мере, на первых двух курсах университета и только на третьем постепенно стушевывается, чтобы уступить место созревшему молодому человеку, которому поскорее нужно получить диплом и вступить в «настоящую жизнь», минуя «настоящую науку». Но есть исключения, и их немало. Сюда относятся, во-первых, те, которые пришли в университет с более или менее определившимися научными настроениями и с помыслами о карьере ученого. Во-вторых, сюда же я отнесу и всех тех, которые, не помышляя об ученой карьере, стремятся, однако, получить не только диплом, но и общее или специальное научное образование, усердно слушают лекции, для диплома ненужные, читают серьезные книги и стараются выработать — для себя, для души — систему понятий о важнейших вопросах мысли и жизни. Гимназист, разумеется, продолжает сидеть как в той, так и в другой разновидности студента, но он не мешает и не вредит студенту, — он сидит по праву психологической эволюции и уйдет в свой срок, когда это будет психологически возможно и нужно. Но в чем, собственно, проявляется роль этого «гимназиста в студенте»? В тысяче мелочей душевного обихода и самочувствия, которых не перечтешь и не учтешь… Но ярче всего это выражается в следующем: наука превращается в «предмет преподавания», в известную сумму знаний, которую можно выучить или не выучить. Едва-едва мерцает догадка, что ведь науку, собственно говоря, «выучить» никак нельзя и что задача университетского преподавания должна сводиться к перевоспитанию мысли, к превращению «натурального», обывательского мышления в научное. Суть дела — в преобразовании одного, низшего типа мышления в другой, высший, а студент продолжает по-гимназически смотреть на преподавателя — не как на представителя этого высшего типа мысли, а только как на человека, который более или менее основательно выучил «свою науку» и всегда может на экзамене срезать студента.

Я был студент с заранее готовыми научными интересами и даже с «культом науки» и — соответственно — с мечтами о карьере ученого, даже о «славе», но и во мне гимназическое, конечно, сидело довольно прочно, выражаясь как в тысяче мелочей душевного обихода, которых не перечтешь, так и в напряженном и наивном стремлении — «взять и выучить свою науку», причем едва-едва мерцала догадка о том, что существует особый тип мышления, именуемый научным или научно-философским, и что недаром в инвентаре высшего мышления значатся такие отделы знания, как логика и методология…

Не знаю, к лучшему ли или к худшему, случилось так, что в мое время в Новороссийском университете кафедра сравнительного языковедения и санскрита (это и была давно облюбованная мною специальность) пустовала, — и мне пришлось справляться самому, орудуя своей «натуральной» логикой, еще очень «гимназической», и минуя всякую методологию. Я с головой погрузился в фактический материал, в грамматики, словари и тексты, и даже не чувствовал интеллектуальной надобности в предварительном или попутном изучении «основных начал», исходных принципов, — того, что немцы называют «Principienlehre». Мои сведения в логике были крайне скудны, — с грехом пополам прочитал я только «Логику» Милля, и, признаюсь, это чтение показалось мне весьма скучным. То ли дело санскритские склонения и спряжения, или «Сравнительная грамматика» Боппа, которую я читал запоем, с великим умственным наслаждением, или «Компендиум» Шлейхера, казавшийся мне недосягаемым образцом лингвистической «научности»! От Боппа и Шлейхера я торопился перейти к книгам и статьям Георга Курциуса, Йог. Шмидта, Фика, Лескина и других и, не дойдя еще до Бругмана и Остгофа, тогда только что выступавших, вообразил, что «свою науку», сравнительную грамматику индоевропейских языков, я уже более или менее «знаю», что и было одним из проявлений гимназической психологии в студенте, готовящемся преобразиться в «молодого ученого».

Когда весною 1873 года, перенесши тиф, я, по настоянию врачей, решил перевестись из Петербургского университета в Новороссийский и, готовясь к отъезду, пришел проститься с моим бывшим наставником А. Д. Марсикани, жившим давно уже в Петербурге, то он, между прочим, дал мне следующее напутствие: «Вот ты, Митя, едешь в Одессу, — там ты найдешь замечательного ученого В. И. Григоровича, великого чудака и превосходного человека. Передай ему поклон от меня и скажи, что ты мой ученик. Он встретит тебя с распростертыми объятиями. Я хорошо знал его еще в Казани, где он был профессором, а я гимназистом. Я ходил к нему, он засадил меня за славянскую грамматику и тексты и надумал сделать из меня ученого слависта. Но я предпочел медицину… Помню: книги, на полках, на столах, под столами, на диване, под диваном, на полу посреди комнаты, и грузную симпатичнейшую фигуру ученого, который весь ушел в эти книги и говорил о церковнославянских рукописях, о „Славянских древностях“ Шафарика, о Вуке Караджиче, о Коларе и т. д. не иначе, как с юношеским увлечением и энтузиазмом. Таковым он остался и до сих пор. В прошлом году он был здесь — на Археологическом съезде и навестил меня. Вспомнили мы старину. Был я на съезде — пошел послушать его речь. Это было нечто неописуемое. Он говорил в ультраприподнятом тоне, с риторическими фигурами, с неожиданными повышениями и понижениями голоса, с визгливыми выкриками и трагическим шепотом. Великие князья, присутствовавшие на собрании, весь ученый синклит и вся публика не выдержали и разразились гомерическим хохотом. Но Виктор Иванович не смутился — и забирал все выше и выше… Он вообще человек особенный, ученый доброго старого времени, — таких теперь уж нет… Вот ты увидишь…»

Устроившись в Одессе, я не замедлил пойти к Григоровичу, передал поклон Марсикани, упомянув о том, что я его ученик, и объяснив, что хочу посвятить себя изучению сравнительной грамматики индоевропейских языков, и в частности — интересуюсь славистикой. В. И. пришел в восторг. «Вот, стало быть,

ужо именно

(его словечки), выходит, что между нами есть, так сказать,

ужо именно,

духовное родство: Марсикани — мой ученик, вы — ученик Марсикани, — вы приходитесь мне,

ужо именно,

как бы внуком. Очень, очень рад. Будете теперь учиться у деда…»