Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 32 из 108

Я и раньше уже думал или, вернее, чувствовал, что Писарев был прав, когда задался целью «разрушить эстетику»

22

, но что он взялся за дело не с того конца и исполнил не так, как следовало бы. Теперь, когда специальным предметом моих занятий стали вопросы о происхождении искусства, о психологии художественного творчества, об эволюции мышления и т. д., — я всеми фибрами ума и чувства постиг всю пустоту и всю ненужность пресловутой категории «Прекрасного», «Красоты» в ее применении к искусству. Мало того: я пришел к выводу, что «Красоте» отнюдь не подобает стоять рядом с «Истиною» и «Добром». «Истину» я уже растворял в процессе познания, сводя ее к психологии удовлетворения познавательных потребностей, и, таким образом, из абсолютной она превращалась в относительную. Что же касается «Добра» (категории нравственно-должного), то я знал лишь одно: это — нечто загадочно-великое, это — сокровище и тайна человеческого духа и высшее создание человеческой эволюции, в психологической природе которого есть нечто созвучное природе «Истины». Пусть «Добро», взятое во времени и пространстве, так же относительно, как и «Истина», взятая в тех же границах, но человечество давно уже пришло к признанию морального блага, как и блага интеллектуального, то есть «Добра» и «Истины», за нечто самоценное и самодовлеющее, в самом себе заключающее оправдание своей обще-признательности. Между ними может происходить обмен терминами: можно говорить о

нравственной истине

и об

интеллектуальном добре.

Есть какое-то избирательное сродство между совестью мысли и совестью моральной. Искренность и правдивость одинаково присущи как разуму, так и морали…

Размышляя в этом направлении, я приходил к заключению, что не подобает «Красоте», целиком состоящей из условностей и фикций, стоять рядом с «Истиной» и «Добром», — что ее следует совсем изгнать из круга изучений, предметом которых служит человек, как существо мыслящее и нравственное, и водворить ее на место жительства, — в область костюмов, шляпок, причесок, украшений, безделушек, румян, белил и т. д. и т. д.! Объективной «Красоты» нет (это — миф), есть только субъективная категория «красивого», и к ней я стал чувствовать род интеллектуального презрения и морального отвращения… На этом пути я доходил (как склонен доходить и сейчас) до излишнего ригоризма. Обнимая умственным взором разнообразие конкретных явлений, подводимых под категорию «Красивого», я делил их на два отдела: один представлялся более или менее невинным или нравственно-безразличным, а другой обнаруживал подозрительную близость к анормальному вообще, к аморальному в частности. К первому отделу относится, например, так называемая «красота» природы, ко второму — так называемая «красота» человеческого тела и костюмов, находящаяся в явной или скрытой зависимости от аномалий и капризов полового чувства. Во всех сферах человеческой психики есть уклоны от нормы, есть процессы патологические, болезни роста и развития, бывают и случаи регресса. Но только в области эстетических чувств, эмоций и идей, помимо того, замечается (казалось мне) какое-то особое родство, по существу, с явлениями анормальными и аморальными, как и с процессами регресса и вырождения. Чуть ли не во всех видах человеческого зла скрывается нечто, эстетически подкупающее, и зачастую оно облекается в формы, которые кажутся нам красивыми. Патология эстетики еще не написана, но когда ее напишут — она сольется в одно целое с самой историей эстетического развития человечества…

Так думалось мне… Много было тут неясного, шаткого и непроверенного. Но на чем я стоял твердо (как стою и сейчас), это была мысль о ненужности и даже вреде категории «Красота» для исследования психологической природы и эволюции художественного творчества. «Красоте» здесь нечего делать. Дело сводится к созданию

образов,

которые обобщают, объясняют, освещают явления жизни подобно тому, как

понятия

делают это в сфере

прозаического

мышления. Как в «прозе», так и в «поэзии» действует категория «Истины», а вовсе не «Красоты». Последняя только путает и затемняет дело. Так называемое «эстетическое наслаждение» в искусстве есть только особый род умственного удовлетворения, возникающего в процессе художественного (образного) мышления, как и в процессе восприятия уже созданных образов. В существе дела оно совпадает с соответственным чувством в области научного и философского познания.

И приступая (в 1893 г.) к психологическому изучению творчества Тургенева, я твердо решил убрать идею «Красоты» и все, что из нее вытекает. Смею думать, что от этого моя книга только выиграла

23

.

Психологическое изучение великих русских писателей-художников захватило меня столь же глубоко и сильно, как и исследования в области синтаксиса. Тем и другим я занимался одновременно и параллельно. Как тут, так и там одинаково чуялось раздолье моему прирожденному «психологизму». «Свое место» определилось сразу, и «свои слова» явились как бы сами собою, — на первых порах мне не приходилось искать их…

Это был род

понятий,

методологическое значение которых для меня не подлежало сомнению, что и оправдывалось на деле — по мере того, как работа подвигалась вперед.

Сперва явилась мысль о необходимости различать два вида творчества:

объективное

(Тургенев) и

субъективное

(Толстой). Это давало мне возможность заглянуть в «интимную лабораторию» художественной мысли, — в ее психологию, и связывало работу художника с его натурою вообще, с укладом его ума в частности. Вскоре возникла мысль о необходимости различения натур

не-эгоцентрических

(Тургенев, Пушкин) и

эгоцентрических

(Толстой, Гоголь). Это открывало мне доступ в глубь психологии не только писателя, но и человека, и давало возможность уловить ту грань, на которой возникающая мысль поэта соприкасается с коренным укладом личности. Несколько раньше я сделал попытку применить к искусству научное различение двух методов:

наблюдательного

и

экспериментального.

Несмотря на возражения авторитетных критиков, я продолжаю настаивать на методологической целесообразности этой идеи. Она оказалась весьма применимой при изучении творчества Гоголя. Чем дальше подвигался я в этих изучениях, тем яснее становилась мне мысль, что главное отличие, по существу, между творчеством художественным, с одной стороны, и научно-философским, с другой, сводится не только к тому, что первое орудует