Страница 16 из 108
Вскоре, по мере развития моих интересов в этом направлении, мой «культ» клиники нервных и душевных болезней получил новую опору: я уразумел, что именно тут, в этой клинике, спрятаны ключи к психологии «нормального» человека и что также социолог найдет здесь много важного и поучительного. Мне стало очевидным, что человечество искони страдало различными неврозами и психозами, что процессы вырождения сопровождали его на всех путях его культурного развития, а сумасшествие столь же древне, как и само человечество. Изучать социальную эволюцию и историю культуры, имея в виду только процессы экономического, правового, интеллектуального и морального развития и не обращая внимания на физические и душевные недуги человечества — значит слишком упрощать и суживать сложную и широкую задачу социолога, а может быть, даже искажать ее, ибо еще неизвестно,
не есть ли социальный процесс сам по себе особый род группового патологического процесса, своеобразный невроз и психоз, и не придется ли свести понятие прогресса к понятию постепенного оздоровления.
И вот, с усиленным интересом, с обновленным любопытством стал я читать и перечитывать доступные мне тексты древних памятников и, параллельно, принялся за «дикарей». И все странное, нелепое, чудовищное в мифах, в религиозных верованиях, в обрядах культа, в учреждениях и нравах представлялось мне теперь в новом свете, исходившем из «клиники». Каннибализм, человеческие жертвоприношения, детоубийство, членовредительство (ритуальное и «эстетическое»), половые извращения, «священная проституция», «священное пьянство» (вакхические культы), обоготворение человека, колдовство, архаическая мистика с присущими ей неврозами и психозами и т. д. и т. д. — все это выступило теперь в моем сознании на первый план, заслоняя собою все более или менее «нормальное» и «здравое» в первобытной и архаической культуре, и рисовалось мне как закономерная, в порядке эволюции, но тяжкая и отвратительная
болезнь,
от которой человечеству пришлось излечиваться тысячелетиями.
Мифологическое творчество привлекало теперь мое внимание преимущественно своими нелепостями, и я находил в нем признаки
больного ума, патологической «логики»,
сопровождающейся иллюзиями и галлюцинациями. Древность полна бредовых идей, иллюстрацию которых нетрудно найти в клиниках.
Я и раньше держался того взгляда, что сама логика человеческого мышления создавалась и совершенствовалась в процессе эволюции и что первоначальное мышление —
алогично.
Впоследствии, когда я прочел книгу Брюля (Lévi-Bruhl, «Mentalité des reuples primitifs»)
[5]
[«Мышление первобытных людей» (фр.). — Ред.]
, этот вывод получил в моем воззрении более прочное обоснование. «Первобытный алогизм» представился мне теперь как
закономерная болезнь мозга,
послужившая отправною точкою умственного развития человечества, которое в области мысли шло от алогизма к логике, как в сфере нравственных отношений оно шло от
аморализма
к
морали,
а в общем укладе психики и жизни — от
звериного
к
человеческому.
На днях я прочитал у Ренана такую фразу: «Человек в течение многих тысячелетий был сумасшедшим, после того как в течение многих тысячелетий он был зверем»
[6]
[Вот все место: «L'homme débuta dans la vie progressive par l'ignorance absolue et l'erreur en quelque sorte nécessaire. (Человек в своем развитии начал с абсолютного невежества и ошибок, в каком-то смысле необходимых.) L'homme fur des milliers d'a
. Я встретил эту мысль как «свою», которая давно уже ворочалась на все лады в моей голове, питаясь всеми сведениями о психике «дикарей» и «варваров», какие были в моем распоряжении. Один каннибализм чего стоит, в особенности если примем во внимание, 1) что в животном царстве он представляет собою крайне редкое, исключительное явление явно анормального характера, между тем как в человечестве он явление закономерное (все народы прошли через каннибализм), и 2) что он возник не по нужде, не от голода, а в силу побуждений
религиозно-обрядовых
(это можно считать установленным).
Нелепо было бы судить о дикарях и о первобытном человечестве с точки зрения
наших
понятий, еще нелепее —
осуждать
их. Но нельзя не чувствовать глубокого
отвращения
ко всему укладу первобытной и дикой психики и жизни. Это отвращение вполне закономерно и ничуть не противоречит требованиям объективного исследования.
Обращаясь к дальнейшим фазисам культуры — к так называемым «высшим варварам», потом — к начальным ступеням «варварской цивилизации» и далее к типам развитой культуры Востока, античного мира, средних веков и т. д., — я не находил возможности перестать чувствовать отвращение. С годами оно прочно осело у меня в душе — как род унылого и едкого чувства затяжной, я бы сказал, «исторической» и «социологической» тошноты, которой я обязан, между прочим, тем, что она предохранила меня от исторического романтизма и от всяческой идеализации прошлого. «Тошнило» меня от чудовищной нелепости индусских каст, от ужасающего варварства древних цивилизаций Востока, от «института» рабства, от пресловутой античной культуры с ее чувственной «эстетикой» «красоты» тела, ее половыми извращениями, ее рабством, войнами и политиканством, «тошнило» от кровавого «величия» Рима, от средневекового феодализма, от чудовищного разврата эпохи Возрождения с ее показной культурой Медичисов, с ее бесконечными кровавыми распрями, в которых я никогда не мог разобраться, с ее бьющим в глаза психическим вообще, моральным в частности вырождением (одна фамилия Борджиа чего стоит!).
Не скажу, чтобы эта «тошнота» была у меня чувством очень острым. Она умерялась, во-первых, свойственным мне историческим и социологическим любопытством и, во-вторых, привычкою, вроде того, как студенты-медики привыкают к трупному запаху препаровочных и к ароматам клиник.
Научные интересы превозмогают «тошноту»… С особой заинтересованностью перечитываю я еврейский текст Библии — и многие страницы великой священной книги трех религий претят мне, пожалуй, даже больше, чем иные страницы Риг-Веды и Зенд-Авесты…
29
.