Страница 121 из 186
Над головой жужжала паутина Лей-кабелей, перекинутых от дома к дому, спутанных узлами, увешанных лампами и выцветшими разноцветными флажками. Лавки стояли настежь открытыми, без всяких стекол. Товар, зачастую, лежал прямо на улице, под трущимися друг о друга тряпичными навесами. Связки сушеных трав, ряды склянок, лотки с какими-то алхимическими заготовками, а через два шага, как и всегда, свежий хлеб по два ксо за полкило и гора яблок. Волшебное и съестное здесь соседствовало без малейшего смущения, а в толпе между лавками одинаково деловито перемещались орки, дворфы, эльфы, гоблины и люди в цветных плащах магов.
Лавку смол Ардан нашел скорее по запаху, нежели благодаря вывеске. Терпкий, хвойно-медовый аромат перебивал даже соседнюю коптильню.
За прилавком, заставленным банками всех размеров, восседала эльфийка. Точнее, то, что перед ним именно эльфийка, Арди понял лишь со второго взгляда. Коренастая, сгорбленная, с руками в старческих пятнах и с лицом, где вечная эльфийская красота, судя по всему, проиграла затяжную войну возрасту и скверному характеру.
Причем проиграла с разгромным счетом.
— Чего надо? — вместо приветствия каркнула она.
— Смолу. Северная порода, трещина вдоль древка, — Ардан снял с плеча чехол и наполовину вытянул посох.
Эльфийка глянула на материал, потом на Арда, потом снова на дерево. Наклонилась, шумно принюхалась к древку и вдруг выпрямилась настолько, насколько позволяла ее согнутая спина.
— Ты где его так, паршивец? — рявкнула она. — Это ж кто так с Чар-древом обращается⁈ Такой материал повредить… Руки твои поганые, полукровные, оторвать надо! Оторвать и в твой тощий зад засунуть! Чтобы ногти из горла торчали! Такой материал даже с демонами под юбкой у Королев Фае хер отыщешь, а ты… Обо что ты приложил эту красоту, изверг сраный? Об стену или о свой тупой лоб⁈
— Об автомобиль, — честно сказал Арди. — Два автомобиля. Они падали с холма.
— Падали с холма, — передразнила эльфийка с таким отвращением, будто он признался в ужасном грехопадении, а не автомобиле падении. Ладно, дурацкий каламбур. — Лучше бы ты сам с него свалился. Маги пошли… Раньше маг за такой посох глотку бы порвал или член бы себе отрезал. Чтобы таких идиотов не плодить! Или вообще все сразу. А теперь… с холма они падали, — старая ведьма уже гремела банками, выставляя на прилавок одну, вторую, нюхая содержимое и ворча без остановки. — Вот. Хладная сосна, чистая слеза, сама топила. Не та моча, что вам на Рынке за сорок пять эксов льют, тьфу. Пятнадцать за десять грамм. Бери сорок грамм, меньше не хватит, я твою трещину видела.
— Беру, — согласился Ардан, не торгуясь.
— И грей ее на водяной бане, а не на огне, огнем только такие долбо… дебилы как ты греют! — она уже заворачивала банки в тряпки и продолжала хаять его, Рынок, столичных магов, нынешнюю молодежь и отдельно тех, кто падает с холмов. — И втирать вдоль волокна! Только вдоль, бестолочь матабарская! Поперек будешь втирать — приходи, я на тебя посмотрю и плюну в твое еб… в лицо твое смазливое! Еще и размажу так, что лак для волос месяц сможешь не покупать!
— Вдоль волокна. На водяной бане, — повторил Арди, отсчитывая шестьдесят эксов и чувствуя, что улыбается и добавил на языке северных эльфов. —
Спасибо, почтенная
.
— Иди уже, — буркнула эльфийка, но деньги пересчитала с нежностью. — И посоху своему передай, что ему с хозяином пиз… категорически не повезло!
Ардан убрал сверток за пазуху, поправил чехол на плече и шагнул из-под навеса обратно в объятья сияющей улицы.
И встал.
Дорогу ему перегораживала тень размером с дом. Сержант Боад не изменился.
Все то же алое пальто, способное, при желании, укрыть собой небольшую лошадь. Все та же зеленая сорочка, цветом почти неотличимая от кожи, и черный галстук шириной с добрую скатерть. Разве что серьга в правом ухе, обманчиво выдававшая себя за браслет, поблескивала, кажется, новая. Из-под полей шляпы, габаритами похожей на бочонок, смотрели глубоко посаженные глаза, а тяжелая квадратная челюсть двигалась так, будто огр заранее пережевывал все, что собирался сказать. Лицом он, как и прежде, напоминал разом лесную жабу и Каргаамскую черепаху, и, как и прежде, Ардану от этого сходства было не легче: жабы и черепахи не бывают трех с лишним метров ростом.
— Эгобар, — прогудел Боад. От его голоса задребезжали склянки на прилавке у эльфийки за спиной.
— Сержант, — ровно кивнул Арди.
— Ты чего тут забыл?
— Смолу, — Ардан качнул чехлом на плече. — Посох треснул. Купил, ухожу. Вроде все.
— Смолу он купил, — Боад наклонился, и на Арда легла тень вместе с запахом табака и речной воды. — А в прошлый раз ты тоже что-то покупал. А до того — тоже. И каждый раз после твоих покупок в моем районе что-нибудь происходит. У тебя, Эгобар, талант. Ты как гроза: сам вроде ни при чем, а сено горит.
— Сержант, я приехал за смолой и уеду со смолой. Никаких дел. Я даже не по службе.
—
Не по службе
, — огр выпрямился и сложил на груди руки, каждая из которых была толще Арда целиком. — Знаешь, что смешно? Я тебе даже почти верю. Ты, может, и правда за смолой. Только мне, извини, немного срать. А учитывая разницу в наших габаритах, ты рискуешь утонуть. Так что послушай меня, и послушай хорошо, потому что повторять я буду исключительно сопровождая слова физическими аргументами, — он заговорил медленнее, попутно вбивая слова, как сваи. — Мне плевать, что там порешал Конгресс. Старики в рясах могут заявлять что угодно. Могут назвать тебя хоть почетным гостем, хоть братом всех Первородных разом, хоть выбить твое имя на арке при въезде. Мне, как я уже сказал, посрать. Это у людей бумага терпеливая, а у нас… У нас,
полукровка
, память длинная. Для этого района ты как был персоной нон-грата, так ей и остался. И аптека, — Боад качнул тяжелой головой куда-то в глубину улицы. — аптека твоя ничего не меняет. Ничего, понял? Одно доброе дело не перекрывает того,
что
ты есть.
Ардан молча все выслушал.
Он, разумеется, мог бы возразить. Мог бы напомнить кое-что, о чем они оба и так прекрасно помнили. Но он слишком устал от одного и того же разговора, в котором участвовал почти всю свою жизнь. Разными голосами, на разных языках, и, порой, совершенно с разных сторон. Для людей он был Первородным. Для Первородных — человеком. И у тех, и у других неизменно находились свои поводы, чтобы заочно ненавидеть его. И, порой, не столько из-за крови, сколько из-за фамилии.