Страница 5 из 37
Волна забытых нежностей прокатилась по моим венам. Мир задолго до. Жизнь, сердечность. Маленькая девочка, которой восторгалась вся планета, тоненькая, но при этом кругленькая, такая грациозная, и мальчуган, не такой красивый, как она, — это же сразу заметно. Правда, что после него способ производства изменился? Сводный брат, сводная сестра. Ему не так повезло: нос великоват, да и с кожей проблемы, но при этом крепкий паренек, готовый врезать кулаком любому, кто допекает его сестренку. Эту парочку, хоть они и грызутся меж собой весь день, водой не разольешь.
— Ну, так как ты? — настаивает он. — Я ведь беспокоюсь, представь себе.
Ну что ж, я тебе скажу, Антуан, случилось кое-что невероятное. Это непросто объяснить, такую бурю счастья практически невозможно описать, но, в общем, послушай, ты будешь удивлен, а случилось вот что: Жюст.
Я описываю. Рассказываю, до какой степени после появления Жюста уже ничто ни на что не похоже. Я говорю: счастье, внезапно, наслаждение, содрогание, чудо. Но Антуан прерывает меня. Спрашивает, откуда взялся этот Жюст, что он делал «раньше», сколько ему лет, из какой он семьи, и кривится, потому что я на это ничего не отвечаю, принимает недоверчивый и насмешливый вид, повышает тон. Переспрашивает:
— Счастье? Это из-за счастья ты за два месяца постарела на десять лет?
Он всматривается в мое лицо, приподнимает прядь, упавшую мне на лоб.
— Ты похудела. Кожа увяла и сморщилась, цвет лица зеленый, а на плечах выпавшие волосы… С тобой что-то неладно, — заключил он.
Меня ошеломила такая упертость. Вижу только одно объяснение: я про него забыла, он просто выпал из моей памяти — вот господин хороший и чувствует себя уязвленным. Как же это мелко.
Но Антуан не хочет ничего знать. Он всегда присваивал себе право защищать меня. И твердо уверен, что я буду перед ним отчитываться.
— Я не знаю этого типа, — говорит он. — Надо быть слепым и глухим, чтобы…
— Замолчи, Антуан.
Замолчи, ты ведь ничегошеньки не знаешь, как я молилась о том, чтобы оглохнуть и ослепнуть. Четыре из моих пяти чувств обострены настолько, что у меня от этого крышу сносит. Я слышу слово, которое шепчут в нескольких метрах от меня. Узнаю запах пота еще до того, как он выделяется из тел. Чувствую дуновение на своей коже, когда все вокруг неподвижно. Я электронное чудо без всякой микросхемы внутри.
Ты ничего не знаешь, Антуан. И никогда не узнаешь. Никто ничего не узнает, потому что я была одна. Я вижу все, слышу все, чувствую все, но я потеряла вкус к жизни уже больше пятнадцати лет назад. Единственный вопрос: почему я не умерла? И вот теперь Жюст.
Быть может, Антуан понял, а может, и нет. Он за мной пристально наблюдает.
— Я всего лишь хочу тебе помочь, — говорит он. — Должно быть, ты права. В конце концов кто я такой, чтобы критиковать человека, которого и в глаза не видел.
Антуан силится улыбнуться, но его тон остается резким.
— Ты говоришь о нем как о совершенно исключительном существе, — продолжает он. — Как о полубоге в общем-то.
Он меня достал. Я годами терпела его навязчивое покровительство, его вечную тень у меня за спиной. Это уже не брат, а помесь телохранителя с еврейской мамашей. Мне требуется железная воля, чтобы вспомнить, что мы когда-то были близки: только так я сдерживаюсь, чтобы не послать его к черту.
— Поужинаем вместе сегодня вечером? — предлагает он. — Свожу тебя в ресторан.
Я ничего ему не говорю о нелепости этого предложения и ограничиваюсь сухим ответом, что предпочитаю остаться дома. После чего встаю, чтобы закрыть дискуссию.
— Завтра я еду в Польшу, — говорит Антуан. — Надо много чего отвезти, так что буду отсутствовать недель пять-шесть. Но загляну к тебе, как только вернусь. И прошу: береги себя.
— Вот именно: ты можешь только просить.
Он краснеет, словно задерживая дыхание. Или тут что-то другое? Но нет. Он идет на попятный. А я думаю о мальчишке, которым он был когда-то — задиристым, всегда готовым подраться, и о мужчине, в которого превратился, об этом его покорном, смирившемся виде. Его некогда такие широкие плечи ссутулились. Голова постепенно втянулась в плечи, сводя шею на нет, словно невидимая рука постоянно давит ему на макушку.
Это зрелище мне невыносимо, отвратительно: по какому праву он так себя изуродовал? Меня охватывает приступ ярости. Я поворачиваюсь к нему спиной и ухожу прочь, не добавив ни слова.
Я возвращалась домой с тяжелым чувством. Все должно быть гораздо проще: Антуану следовало бесследно исчезнуть из моей жизни, едва я свернула за угол улицы. Мы бы снова увиделись лишь через шесть недель, и этот цикл не следовало нарушать.
Вместо этого я пыталась поймать взглядом отражение своего похудевшего тела в каждой из окаймлявших улицу витрин. Образ Антуана просачивался в мой мозг, ширился там, мешал мне дышать. Мне захотелось вернуться назад, догнать его и бить головой о стену, вырывать ему волосы по одному, пока он не признает, что был не прав, и что он никогда прежде не видел меня такой счастливой.
В первый раз за два месяца я села перед зеркалом в ванной. На полочке со следами пудры, валялись смятые носовые платки, помада, лак для ногтей и прочая косметика. Повторяя недавний жест Антуана, я провела рукой по щеке и почувствовала, как скрипнула обезвоженная кожа. Я тотчас же сунула пальцы в какой-то крем и намазала лицо беловатым слоем.
Потом легла на постель и уставилась в полумрак.
Прежде моя квартирка-студия была жилищем привратницы — неудобным, на первом этаже, с одним единственным окном. До появления Жюста в моей жизни я любила держать ставни полузакрытыми и старательно поддерживала в квартире легкий сумрак: даже научилась определять время по лучу света на стене. И вот за два месяца тут обосновалась вечная ночь. Я ни разу не проветривала и не позволяла дневному свету проникнуть сюда. Мы с Жюстом жили, еле освещенные единственной лампочкой в комнате.
Нам было очень хорошо, мы были счастливы. Так велика ли важность, если у меня бледное лицо? Я снова встала, начала ходить из угла в угол. Мне не хватало воздуха, прошиб пот. Я разделась.
И смутно чувствовала крайнюю необходимость перестать думать об Антуане, выбросить из головы все, что гнило в моем мозгу, все, кроме Жюста, и пришла в ужас, потому что эти образы упрямились, мало-помалу отравляли меня — ну можно ли перестать думать о чем-либо?