Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 19 из 37

— Бога ради, — делаю я последнюю попытку, — только не это, ты ошибаешься. Только не это недоразумение — столько неприятностей из-за пары туфель.

— Просто пара туфель, — говорит он, передразнивая меня. — Ну ладно: просто встреча. Просто день. Здесь пока все нормально. До твоих ног в крови. Про них ты тоже забыла. А я вижу потаскуху, которая предпочла мучиться, но покрасоваться с моим подарком на ногах! Я вижу мелкую лгунью, да, отъявленную мифоманку, которая месяцами ломала комедию одинокой души. Один раз, всего один-единственный раз я неожиданно вернулся и вот. Как я был наивен. Я тебе верил.

Он приближается ко мне, наклоняется, а я сгибаюсь, сминаюсь, мое горло сдавлено, голос ломается, что надо делать, чтобы заговорить?

— Разумеется, тебе нечего ответить: все и так сказано, — продолжает Жюст, схватив свою спортивную сумку. — Я иду боксировать, мне сегодня надо по чему-нибудь врезать как следует. Что-нибудь расколошматить.

И как раз этот момент выбирает телефон, чтобы зазвонить. Пронзительный звук проходит сквозь комнату, сквозь наши тела, обращенные лицом друг к другу, сквозь наши неподвижные взгляды. Жюст цепенеет; на его плече сумка, у ног на груде одежды и вешалок валяются туфли. Звонки следуют один за другим: два, три, четыре, пять. Обычно Жюст бросается к телефону и срывает трубку. Но сегодня все не как обычно.

Он сам не свой, снимает сумку и садится на стул. Включается автоответчик, высвобождая бархатный голос. «Аньес, — говорит Франсуа, — мне захотелось снова поговорить с тобой. Поблагодарить тебя за время, проведенное вместе. Это было очень, очень приятно. Думаю, мы еще можем многое сказать друг другу, многим поделиться».

Пауза. Его дыхание на другом конце провода смешивается с потрескиваниями стула под Жюстом. «Я ушел слишком быстро, — продолжает голос Франсуа, — мне следовало тебя проводить. Чтобы заслужить твое прощение, я позвоню, как только вернусь. Буду в отъезде до конца недели. Целую тебя».

Жюст все еще качается, стул скрипит, этот ужасающий скрип стали по стеклу, вычеркнутое стекло, вычеркнутые цвета, разреженный воздух, бархатный голос Франсуа, разве я виновата, что у него бархатный голос? Мое тело сдавлено, забетонировано. «Целую тебя», — сказал бархатный голос. Глаза Жюста вонзаются в самую сердцевину моего существа, глаза пустые, больные, белки глаз на черной коже, вонзенный в меня незрячий взгляд, в его мозгу крутится какой-то фильм, у корней волос выступает пот, кошмары возвращаются, если только не кричать на помощь, но голос пресекается, тело превращается в мумию, на помощь, можно ли еще убить что-то уже мертвое?

Он встает. Распрямляется, усталые плечи, подходит к окну, а потом — бам! Удар головой, звон разбитого стекла, осколки и кровь, крик, его все еще напряженный затылок сквозь стекло, кровь на его темной коже, реки крови, стекающие по его голове и щекам, боевая раскраска, гражданская война, можно ли убить что-то уже мертвое? Я бросаюсь к нему, протягиваю руки, но он хватает меня за волосы, обдает меня своим напитанным кровью дыханием, обдает своим безумием. Все из-за тебя, дрянь этакая, гнусная маленькая шлюха! И он отшвыривает меня в другой конец комнаты, Жюст, мой Жюст, мой единственный мужчина отшвыривает меня со всей силы, я всего лишь мертвый груз, дряблый комок белья, но этого ему мало, он снова подходит ко мне и, сграбастав за шкирку, тащит в ванную, прижимает мое лицо к зеркалу, вдавливает в него: смотри, Мамочка, смотри, что ты наделала, посмотри на нас!

Боль в моем черепе, боль в моем теле, это ничего, это только сердце рушится и разбивается, это только мой живот бормочет бога ради, это только моя жизнь падает и куда-то проваливается, все исчезает и уничтожается.

Мой рассудок скользит по бесконечному склону, на что-то натыкается, подскакивает. Меня обволакивает, сковывает туман, цвета исчезают, вместо них появляются черные и серые тени, неясные формы, заторможенные движения. Из дальнего далека доносятся какие-то звуки, проникают в мое сознание. Больше нет ни холода, ни тепла, я витаю точно посредине между болью и облегчением. Может быть, я умерла, наконец? Я витаю над морем крови.

Увы, я очнулась. Сквозь разбитое окно сочился воздух. Я почувствовала горький запах, мои пальцы скользнули в красную лужицу. Вокруг меня — землетрясение. Мебель перевернута, вещи разбросаны, а у стены наша нетронутая, неразобранная постель. На часах половина шестого, точнее семнадцать часов тридцать минут, судя по свету, разлитому по комнате. Мне было больно, болело все лицо и остальное тело; а к общей ломоте и разбитости добавлялась еще наковальня, застрявшая в голове. Я дотащилась до ванной. Зеркало было грязное, в розовато-белых потеках. Я вытерла его на скорую руку. Мое сердце сильно колотилось, отсылая мне эхом: смотри, смотри, что ты наделала! И тут я увидела свое отражение, да, свое лицо — распухшее, бесформенное, с воспаленным, возможно, сломанным носом, с запекшейся на губах кровью, с приклеившимися ко лбу прядями всклокоченных волос, с ободранными скулами — черное, желтое, синее, восковое. Я долго рассматривала себя, не видя, и все прикасалась пальцами к своей изуродованной коже, но это было такой мелочью по сравнению с моей внутренней катастрофой, с уничтожением моего существа. Я налила воды в чашку, взяла вату, немного аптечного спирта и промыла свои раны. Затем привела квартиру в порядок. Собрала один за другим все осколки стекла, вплоть до самых мелких, которые высматривала, ползая на коленях по полу. Бросила все сломанное и разбитое в мусорное ведро и вынесла на помойку.

Наконец легла на кровать, поставив туфли рядом с собой, и стала ждать. В комнате потемнело, потом настала ночь. Незадолго до рассвета я внезапно встала и открыла шкафы. Слава богу, вещи Жюста были здесь, пропитанные его запахом. Я снова легла. Свет возвращался, потом исчезал, и так несколько раз. Время не казалось мне долгим, я ни о чем не имела своего мнения, не хотела есть. Разве что выпила одну-две бутылки воды, но потом перестала испытывать и жажду. Иногда в доме раздавался какой-нибудь звук, или слышались шаги на улице, под окном. Я вздрагивала: Жюст? Но это был сосед, почтальон, прохожий, ребенок. И никогда Жюст, потому что Жюст так и не возвращался. Заря и ночь бежали по кругу над моей половиной постели. На моем лице образовались коросты, высохли, отвалились. Нос болел все меньше и меньше, потом совсем перестал. Я чувствовала на ощупь, что он отличается от прежнего, стал другим. И конечно, теперь это была уже другая Аньес.