Страница 8 из 91
Да, я начинаю нервничать и здиться, поэтому "ловко" увожу тему.
— Совсем забыла спросить...Ваа-а-нь!
Начинаю голосить. Тишина.
Слава тоже молча ждет, но ответа так и не следует. Я издаю смешок и сажусь, а потом заговорщически шепчу:
— Похоже, он обиделся. Прости, но на тебя.
— Да я уж понял. Пишу ему весь день — молчит.
— Ну...сейчас скажет, что был слишком занят и не видел.
— К бабке не ходи.
— Мужик. Вы все такие странные, да?
— А ты еще не привыкла?
— Иногда накатывает искреннее удивление. Секунду.
Поднявшись на ноги, я иду на кухню. Сын сидит в телефоне, но без наушников. Значит, слышал. Сделал вид, будто бы нет — замечательно. Очень взрослый, мужской поступок.
Издаю смешок и присаживаюсь на стул, подперев голову рукой, смотрю на Ваню. Он игнорирует. Пару секунд, пока не заканчивается терпение — это у него в меня. Слава более сдержанный, конечно…
— Ну что ты так пялишься, ма?! — взвивается он.
Я усмехаюсь вновь.
— Вообще-то, я тебя звала.
— Да? Не слышал.
— Я громко кричала.
— Паха голосовуху скинул, а он орет громче тебя. Что ты хотела?
Врет же, зараза мелкая.
— Отец звонит. Почему ему не отвечаешь?
— Некогда было. Не он один у нас деловой!
Смешок срывается с губ и отражается в Славе. Он тихо просит меня:
— Включишь громкую?
Я соглашаюсь. Кладу телефон экраном вверх, откидываюсь на спинку стула. Слава откашливается:
— Футболист, ты чего буянишь?
— Я не буяню, я ем.
— М. Ясно. И что?
— Пюре с курицей. Это так важно?
— Мне все важно, если тема касается тебя.
— Ну да. Я знаю.
Ваня старается, но сарказм скрыть удается с натяжкой. Я отвожу глаза, чтобы не смущать его сильнее, но боковым зрением замечаю, как розовеют щеки. Закусываю свою изнутри, чтобы скрыть улыбку — психанет тогда точно.
Слава вздыхает. Его голос становится тише:
— Малой, я же тебе говорил… был бы у меня другой вариант, думаешь, я бы его не использовал? Пойми… этот старый мудак…
— Слава! — возмущаюсь.
— Кхм, судак.
— Ц.
— Этот старый судак отказывается подписывать контракт. Он слишком дотошный. Считает, что нам нужно познакомиться поближе, чтобы понимать, с кем он работать будет — и мне правда жаль, что это единственный вариант. Пожалуйста, пойми. Если не так, мне бы пришлось стабильно кататься в Москву, а я… не хочу этого делать. Понимаешь? Не хочу оставлять надолго тебя и маму.
С каждым словом Ваня теплеет, а вот я… наоборот, холодею. Слава не произносит ничего плохого. Напротив. Он говорит правильные, достойные вещи, а у меня внутри они, как острые иголки, впиваются под кожу.
Да что со мной происходит?!..
Обнимаю себя руками и отвожу глаза, когда чувствую на себе взгляд сына. Не хочу, чтобы он снова что-то во мне прочитал, потому что не понимаю, что ему читать в принципе. Но он может себя накрутить — это тоже в меня. Если бы выдавали приз за первенство в этом виде спорта, у меня бы ломились полки…
Наконец, сын вздыхает и соглашается:
— Ты прав, просто…
— Просто?
— Ну… это традиция и все такое. Я не хочу ничего менять.
Слава молчит пару мгновений, а потом его голос падает до хрипа:
— Ничего не изменится, сын.
Я хмурюсь.
Мне снова кажется, что что-то не так, но я снова не понимаю, что именно.
Слава переводит тему, начав ее с улыбки.
— Мама сказала, у тебя сегодня было свидание…
— Ма-ма! — обреченно вздыхает Ваня.
Смеюсь.
Тревога растворяется в этом ощущении. Завтра ночью я узнаю, что тревога лучше всего растворяется в иллюзиях и самообмане, но пока мне кажется, что все в порядке.
Мы начинаем шутить, обсуждая «взрослую жизнь», начавшуюся с розовых роз — хотя Ваня купил белые! И в этот момент я еще считаю себя самой счастливой, не осознавая до конца, что стою с занесенной ногой над пропастью. Совсем скоро я в нее провалюсь и буду падать-падать-падать, а пока самообман и иллюзия. Красивый ремонт, итальянская люстра в виде висящей гортензии. «Красиво и со вкусом» — так сказала Алена, одобрительно кивнув. Я была довольна, не осознавая до конца, что вместе со старыми обоями, которые мы когда-то клеили сами со Славой, я вынесла из этой квартиры что-то невероятно ценное… что-то, что нельзя купить ни за какие деньги.
Так начинается первый обман. Ведь он сказал, что «ничего не изменится», хотя все уже изменилось… бесповоротно и навсегда.