Страница 40 из 91
Это, знаете? Как в детстве было, когда ты мечтаешь побыстрее закончить садик, потому что школа кажется прикольным аналогом с прокаченными навыками и острым ощущением лопающихся пузырьков на языке — взрослением. Потом ты мечтаешь побыстрее выпутаться из школы, ведь в ней слишком много границ. Учителя, которые следят за тобой коршуном и сообщают обо всем предкам. Предки. С их правилами и устоями, а у тебя кровь бурлит! Какие правила?! Какие устоит?! Ты сам хочешь принимать свои решения, которые, как тебе кажется, в университете будет проще совершать. А потом хочется выбраться и из университета, ведь ты не понимаешь, зачем сидишь на этих лекциях и сдаешь все эти странные сессии, в которых, как тебе кажется, смысла нет никакого.
Кажется, все наши альма-матер начинают жать в плечах гораздо раньше, чем нам приносят сменную одежду… но потом, оглядываясь назад, ты с такой тоской думаешь, что там, в садике, где давали вкусную, творожную запеканку, политую сгущенкой, и укладывали спать в обед, кажется, было не так и плохо… Возможно, даже лучше всего…
Никакой ответственности.
Никаких тяжелых решений.
Никаких измен…
Я снова морщусь, но мне удается почти не показать это миру. Главное — сыну. Он смотрит мне в глаза и ждет, что я скажу. В них читается сожаления, вина и… жалость.
Неприятно…
И да, мне все еще хочется сказать ему, чтобы не спешил и не рвался во взрослую жизнь, но я знаю еще одну тайну: некоторые вещи ты сможешь зарубить на своем носу только после того, как сам наступишь на грабли.
Этот разговор будет бессмысленным… в его глазах лишь жалкой попыткой сменить тему. Поэтому я улыбаюсь через силу и киваю:
— Я знаю, что ты серьезно, родной, но даже если бы я могла повесить все сложные разговоры на твою шею, сбежать от правды у меня все равно не получится. Так какой в этом смысл?
Ваня озадаченно моргает. Наверно, он пока не понимает… и хорошо. Значит, пока не успел наступить на свои грабли и стать чуть ближе к окостенелому сердцу.
Иррациональное желание удержать своего ребенка в том моменте, где он сейчас находится… но оно присуще всем родителям. Все мы, как и мои родители, как и их родители, как и миллионы других родителей по всей земле, больше всего на свете хотят удержать ребенка в состоянии наивности, мягкости души. Пусть все мы уже прекрасно знаем своими взрослыми, окостенелыми сердцами, что момент — это самая хрупкая субстанция, которая существует в этом мире. Ничего тоньше нет — не заметишь, как ее порвешь…
У Андрея кабинета нет. Притом нигде. Даже в спортивном центре вместо его кабинета — склад спортивного инвентаря. Он ненавидит границы, судя по всему, и клетку. А по-простому, банальную, взрослую ответственность. Ну, мне так кажется, и тому есть доказательства: неспроста он столько раз был женатым. А потом разведенным.
Это только кажется так, что выскочить замуж за крутого и сексуального спортсмена — классно. На самом деле, классного в этом ровно столько, как поддерживать громкие крики о любимых и шалашах. Звучит довольно-таки сомнительно, согласитесь? Ну, если вам больше двадцати лет, конечно же, и ваш юношеский максимализм уже не играет так активно в сердце, а уступает место логике и разуму включительно. Не только эмоциям.
На самом деле, выйти замуж за такого, как Андрей, на мой взгляд — это приобрести себе еще одного ребенка. Только с дурными привычками — так себе перспективка.
Примерно такая же на вкус, как и моя прогулка по загородному отелю к его домику. Его младший брат (по совместительству помощник, а если честно, то и главный организатор и залог того, что бизнес этого неугомонного придурка будет работать) Владимир сказал, что Андрей там. Но как-то странно сказал. Словно нехотя.
Я стараюсь не думать почему. Иду себе, мыслено прокладывая непростой путь внутри предстоящего разговора. Прикидываю реплики, которые могут прозвучать. Свои ответы.
Пока не спотыкаюсь.
В прямом и переносном смысле.
До тренерского домика остается всего каких-то метров триста, когда по коже вдруг пробегают мурашки. Я поднимаю глаза и сразу же втыкаюсь ими в чужие — его. Они у него необычного цвета. Почти черного.
Тренер сидит в деревянном кресле. Без футболки. Выражение лица нечитаемое, что странно, если честно. Обычно оно светится лизоблюдством и тупой, наглой ухмылочкой, что и из космоса можно увидеть.
А сейчас другой.
И взгляд другой, он мне не нравится. От него по позвоночнику пробегают мурашки, и становится прохладно даже, хотя на улице жара. Для Ленобласти точно: двадцать пять градусов, которые ощущаются на все тридцать.
Я шумно выдыхаю. Неприятные мысли точат изнутри: я догадываюсь о причине такого взгляда, и мне от этих причин хочется сбежать. Меньше всего нужно было в довесок ко всем моим невзгодам, чтобы кто-то вроде него знал о сложностях моего незавидного положения.
Но поздно.
Понурив голову, плетусь в сторону домика. Слышу, как деревянные ножки трутся о пол веранды, а потом тяжелые шаги. Его гребаная жалость липнет к коже сильнее, чем горячий и мокрый от фирменной питерской влажности воздух.
Боже, дай мне сил.
Я останавливаюсь у ступенек и вскидываю взгляд. Сразу же краснею. У него была возможность напялить футболку хотя бы ради галочки, но эта возможность была послана далеко и надолго. Андрей уперся ручищами в татуировках в деревянную оградку и склонился вперед, прищурился.
— Дарья… — хриплый тихий голос ударяет по мозжечку с ноги.
Возможно, что-то подобное чувствуют мужики, если вдарить им по яйцам. Я вздрагиваю, и внутри меня крошится что-то важное…
Стыд опаляет не только щеки, но и нутро.
Спорю на что угодно, это будет сложный разговор. И мне он едва ли понравится, потому что все, что связано с Андреем Михайловичем — и теперь я точно знаю, что он Михайлович, словно лишь увидев его, все известные факты тут же занимают отведенное им место, — загорается в голове лампочками-подсказками.
Шумно выдыхаю и обнимаю себя теснее.
— Здравствуйте, Андрей Михайлович.
Он морщится, словно у него пульпит, почти сразу издает смешок и наклоняется ниже, подперев голову рукой.
— Сто раз ведь просил, Дарья. Просто Андрей.