Страница 45 из 69
— Н-да, — цокнул языком Лазутин. — Во немчура обалдеет, когда эшелон во что-нибудь врежется на полном ходу.
— Конечно, обалдеет. Как, собственно, и контрразведка, когда после расследования они поймут, что машиниста и кочегара в поезде при аварии не было.
— Скорее всего подумают, что это диверсия была придумана заранее и это действует подполье, — хмыкнул Самсонов.
— Это точно… Подумают, что это всё специально было подстроено, ведь если в составе будут боеприпасы, то он так бахнуть может, когда врежется, что мало не покажется, — заметил Сергей.
— А если, как ты говоришь, не бахнет, — усмехнулась Анна, — то я слетаю и помогу ему это сделать.
— Неплохая мысль, но только нужно не забывать, хотя эшелон — это очень достойная цель для уничтожения, но в данной конкретной ситуации, пользы от этого лично нашему отряду будет немного — разве что удовлетворение от проделанной работы. А вот главной цели — добыть себе боеприпас — мы не достигнем, — напомнил я и добавил: — Поэтому будем стараться запугать машиниста в меру и не дать ему покинуть своё рабочее место до полной остановки эшелона. Я думаю, психологический удар металлическими группами типа «Металлики» или «Слейер», вместе с одновременными убеждениями, в данной ситуации, вполне будут уместны.
— Ох, — вздохнул Самсонов. — Не хотел бы я оказаться на их месте. Эти ваши «Металлики» меня чуть с ума в домике не свели. Хоть я и без сознания почти был…
На это никто ничего не сказал.
— А кто будет говорить с машинистом? — спросил Лазутин.
— Кудрявцев, — ответил я. — У него язык лучше всех поставлен.
— Поставлен — не поставлен, — усмехнулся Сергей, — главное, чтобы слова нужные нашлись. «Остановись, или умрёшь» — этого думаю любому будет достаточно.
— А если он с испуга не поймёт? — спросила Анна.
— Поймёт, — сказал Кудрявцев. — У страха глаза велики. Сама представь: темнота, только перестук колёс, унылая поездка, а тут тебе голос: «Ахтунг! Сдавайся или умрёшь!» Думаю, в той ситуации, мало кто с таким справится сможет.
Я был с ним полностью согласен — неожиданное и разрушающее психологическое давление на потенциальную жертву должно будет принести свои плоды.
— А если он не немец? — вдруг спросил Самсонов. — Если русский? Или поляк, которого угнали?
— Тогда тем более остановится, — ответил Кудрявцев. — И ещё спасибо скажет, если мы его отпустим. А ведь можем и не отпускать, он же, по сути, является пособником оккупантов и везёт не шоколадки или детские игрушки, а боеприпасы, которыми будут убивать наших людей.
Правда была суровая, но это была правда войны, и никто из нас ничего с этим поделать не мог.
Наутро все занимались кто чем: Анна — наблюдением, Кудрявцев — подготовкой к операции, а я, Лазутин, Самсонов и даже Галина Ивановна с Ваней, собирали новые найденные дроны.
Гексакоптеры лежали в коробках — пять штук, аккуратно упакованные, с заводскими пломбами.
— Красивые, — сказала Галина Ивановна, разглядывая один из них. — И не скажешь, что они убивать умеют.
— Они не убивать умеют, — поправил я её, — они груз возить умеют. А уж какой груз — это мы решаем.
— Всё одно, — вздохнула женщина. — Техника есть техника.
Самсонов крутил в руках пропеллер, рассматривая его на свет.
— А это прочное? — спросил он наконец.
— Карбон, — ответил я. — Углепластик. Иногда бывает такой, что прочнее стали.
— Стали? — не поверил стрелочник. — Неужто?
— Материал будущего, — восхищённо произнёс Лазутин.
— Ишь ты… во дела, — буркнул Самсонов и осторожно положил пропеллер на место.
Испытания новых дронов, вначале проведённые в гараже, а потом и в лесу, показали, что они находятся в рабочем состоянии. Пока о подключении их к ретрансляторам я не задумывался, но надеялся, что у меня это получиться, ведь программное обеспечение было идентичным тому, что было на «сотках».
Когда проверочные полёты закончились, занесли БПЛА в коридор и продолжили работать: заряжали аккумуляторы, проверяли работу техники, подготавливали место складирования боеприпаса и так далее.
Самсонов во время отдыха ходил по коридору, заложив руки за спину, и оглядывал нашу «базу».
— Как в музее, — сказал он. — Всё новое, непонятное.
— Это не музей, — ответил Кудрявцев. — Это наш дом на ближайшее будущее.
— А далеко оно — это будущее? — спросил старик.
— Пока война не кончится, — сказал я. — А там видно будет.
— Эх, три года значит, — вздохнул стрелочник.
— Значит — три, — кивнул Сергей и рассказал ему о теории, по которой любые наши действия могут приблизить общую победу.
Кондрат Петрович внимательно всё выслушал, а потом согласно кивнул:
— Раз оно так, то надо, значить, прилагать усилия… Глядишь, и быстрее немца с нашей земли прогоним. — Он повернулся ко мне и спросил: — Николай, а как мы узнаем, что эшелон идёт?
— Анна скажет, — ответил я. — У неё сейчас главная задача — смотреть в оба. Видите изображение на экране, она следит за всем движением на железной дороге, что неподалёку от Согравска.
Девушка кивнула, не отрываясь от монитора.
— Вон, вроде бы идёт один? — спросил её Кудрявцев, показывая пальцем на экран.
— Пустой, — ответила она, приблизив изображение. — Платформы без груза.
— Ждём дальше.
Мы не знали, когда именно может появиться интересующий нас эшелон, но условились, что десантная группа, в составе которой были Кудрявцев, Самсонов и Лазутин, в вечернее время должна будет находиться в полной боевой готовности.
После обеда, решили до вечера отдыхать и устроили двойной турнир — по бильярду и теннису. Все с удовольствием присоединились к моей идее и даже Анна, которая вела почти непрерывное наблюдение на «сотках», умудрилась сыграть пару матчей.
Кудрявцев уже стоял у бильярдного стола, подбирая кий.
— Кто первый? — спросил он.
— А давайте жребий, — предложил Лазутин.
— Да какой там жребий? — отмахнулся Сергей. — Я с дядькой Кондратом сыграю. А вы пока в теннис.
Самсонов взял кий неуверенно — видно было, что он никогда в жизни не держал в руках ничего подобного.
— А как им… это… — начал он.
— А вот так, — Кудрявцев встал сбоку, показывая. — Руки вот так, кий на опору, и толчок. Главное — бить точно!
— Гм, — усмехнулся старик. — Это я умею.
Он прицелился, толкнул кий — и шар покатился прямо в лузу.
— О! — удивился Кудрявцев. — А вы говорите — не умею.