Страница 229 из 237
Прежде всего ему в руки попались закладные, украшенные витиеватой подписью отца. Опытный взгляд фазендейро мгновенно определил, что в этих бумажках все, чем он сейчас владеет.
Так вот что спасло нас в свое время от краха! Короткая записка от полковника Фонтеса с перечнем лиц, уступивших закладные, окончательно разъяснила Леонсио, кому он должен быть благодарным сегодня!
«Проклятые Фонтесы! — «поблагодарил» он. — Никуда от них не денешься».
Под пачкой закладных хранились письма от ближайших подруг матери, потом акварельный портрет какого-то юноши.
«О мама, и у тебя были сердечные тайны!» — подумал Леонсио, отбрасывая все это на кровать.
— Вот оно, наконец-то! — воскликнул он, вытаскивая конверт с надписью «Завещание».
Он судорожно надорвал конверт, и его нетерпеливый взор заметался по строкам, написанным знакомым почерком.
«Я, Мария де Фонсеки, находясь... в случае моей смерти... все движимое и недвижимое... пополам между моим сыном Леонсио де Фонсеки и его супругой Малвиной...»
— Ого, чего я избежал! — поразился он.
«...рабов передать во владение упомянутой Малвине де Фонсеки за исключением Изауры, дочери управляющего Мигела Риверы, супругов Жануарии и Педро Трабахо, которым выдать свидетельства об освобождении, датированные днем моей смерти.
Все пункты данного завещания являются неоспоримо взаимосвязанными. При невыполнении любого из них все мое имущество завещается католической церкви».
«Да, моя матушка все предусмотрела... кроме одного, что это завещание останется недействительным, если я захочу. Ведь оно в моих руках, а второй экземпляр — вот он, тут же. До нотариуса завещание так и не дошло».
Этот радостный факт он отметил у себя в кабинете доброй порцией коньяка с сигарой.
Затем он раскрыл небольшую, но объемистую тетрадь в крокодиловой коже с золотыми замками. Это оказался дневник донны Марии, в котором она коротко, но точно описывала все важные события своей жизни. Из него сын узнал горестную повесть матери, лишенной счастья в супружестве, огорченной сыновней холодностью и жестокостью. Были там и строки об Изауре, которая, как становилось ясно, была единственным светом в окошке для Марии де Фонсеки.
Когда Леонсио дошел до описания посягательств его отца на честь Изауры, его кулаки невольно сжались, но потом он горько рассмеялся над своей вспышкой бессмысленной ревности.
«Ах, Изаура, да ты просто проклятие рода де Фонсеки! Но и папочка хорош! Оказывается, моя страсть к рабыне — единственное, что досталось мне от него в наследство. И этим богатством я все еще не могу распорядиться. Но я должен добиться ее во что бы то ни стало!»
Тут он представил себе, что случится, если это завещание попадет к кому-нибудь в руки. Особенно этому сумасшедшему Алваро.
«Ведь он под угрозой лишить меня всего с помощью своего законника доктора Жералдо добьется освобождения Изауры. Даже несмотря на то, что она уже будет перепродана Менендесу. Сделку признают незаконной — и прощай, моя любовь. Нет, это завещание— бомба, которая может взорваться в неосторожных руках. Нужно его уничтожить, и немедленно».
Он собрал все содержимое тайника и спустился вниз, в свой кабинет, где разжег камин. Первым в огонь полетело завещание.
— Вот и сгорела твоя свобода, Изаура! Вот и сгорели твои надежды, Алваро! — приговаривал Леонсио, отправляя в безжалостное пламя листок за листком.
Потом в камин отправился дневник матери: незачем кому-то знать наши семейные тайны. Взвесив на ладони тоненькую пачку писем, он переложил их на портрет юноши и все это положил на пылающие поленья, сам не зная зачем.
Через несколько минут из всего, что хранила от чужих глаз бедная донна Мария, остался лишь один боевой орден отца.
«Все-таки это гордость семьи!» — решил Леонсио.
После этого он спокойно улегся спать, готовясь к завтрашней встрече с Менендесом — покупателем Изауры.