Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 190 из 237

Глава 91

Мигел отчаялся. А ведь он так надеялся на Алваро, на то, что этот мужественный светловолосый юноша сможет спасти Изауру, освободить ее, снять с девушки тяжелые оковы рабства. Леонсио был непреклонен. Он растоптал самое светлое, жизнерадостное чувство, какое только может существовать на свете, — любовь. Молодой Фонсеки превратился в самого настоящего изверга, разве может сравниться с ним в жестокости и беспощадности покойный командор Алмейда?

«Как странно, — размышлял Мигел, сидя на берегу реки Параибу, — Леонсио отказался принять сто миллионов рейсов... Это на него совсем не похоже... Ведь таким образом он отказался от целого состояния... Подумать только, я за целый год едва наскреб пять миллионов, а тут в руки сами идут целых сто! И отказаться?!! Но почему? Что это — гордость? Желание показать свою независимость? Я же знаю, что хозяйство вот-вот рухнет, перейдет к кредиторам. Как было не воспользоваться такой благоприятной возможностью и не расплатиться хотя бы с частью долгов? Почему Леонсио не хочет отпускать Изауру даже вопреки предсмертному желанию Марии? Почему он не отдал мне мою родную дочь, а лишь дал разрешение на редкие и столь непродолжительные встречи? Что влечет его к Изауре? Почему он прибегает к неловким отговоркам, идет на свершение любой подлости, только бы с ней не расставаться? Я не могу поверить, что этот развращенный и полный душевной желчи человек способен любить Изауру, иначе бы он не заковывал ее в колодки, не заставлял денно и нощно трудиться на плантациях и задыхаться в прядильном цехе... Что же мне делать, как образумить деспота, как вырвать из его грязных рук беззащитное, только-только начинающее жить существо?..»

Мигел держал в руках те самые деньги, которые оставил ему Алваро, — несколько тонких пачек, оклеенных цветастой бумажной лентой. Он окончательно понял, что не все в этом странном и непредсказуемом мире можно купить, продать, выменять... Любовь, дружбу, сострадание нельзя взять в долг или положить в банк под проценты...

Мигел начал подумывать о том, что неплохо было бы привязать к ногам увесистый камень да нырнуть в прозрачную, нагретую теплым солнышком воду. Его вряд ли кто-нибудь будет искать, вряд ли кто-нибудь вспомнит о том, что Мигел бесследно исчез...

— Смерть, — размышлял вслух старик, — смерть — вот простой способ выйти из создавшегося положения. Пираньи сделают свое дело, через несколько часов от меня уже не останется и косточки... Зачем мне жить? Все равно Изауре никак нельзя помочь... Алваро хороший малый, он любит мою дочь, готов преодолеть всевозможные препятствия Для того, чтобы освободить ее, но... в нем так много мальчишества... Начитавшись исторических романов, он думает, что и в нашей прогнившей повседневности все может быть так же, как в книжках... Что одного только пылкого желания и веры в справедливость может хватить для того, чтобы победить коварного и неуступчивого врага... Эх, не хватит у Алваро сил, не хватит... Но разве я имею право кончать Жизнь самоубийством? Разве могу я оставить Изауру совсем одну рядом с Леонсио? Ей и так несладко приходится, а если хозяин прознает о моей смерти...

Мигел еще долго сидел на берегу реки, опустив в воду свои натруженные ноги и разговаривая сам с собой. Вокруг не было ни души, а потому старик мог не бояться, что его кто-нибудь услышит.

Ветерок как бы нехотя шелестел листвой, крошечные волны накатывались на песчаную отмель, диковинные птицы озорно чирикали и старались выловить из реки какую-нибудь зазевавшуюся рыбешку. По небу медленно, не торопясь, проплывали белые пушистые облака, напоминавшие усталый караван бредущих через нескончаемую пустыню верблюдов. Где-то вдали слышалось мычание — это коровы приветствовали запоздалого дояра, а им в ответ заливались в залихватском кукареканье петухи.

Невыносимая тоска обрушилась на измученного тяжкими невзгодами Мигела. Не было в ту минуту более несчастного человека на земле, чем он. У старика уже почти не осталось сил для того, чтобы бороться. Все чаще и чаще в последнее время его стала мучить одышка, да и сердечко пошаливало, отзываясь в груди острой, мучительной болью... Да, Мигел был совсем один, и некому ему было помочь, поддержать, подсказать верное решение. Эх, если бы была жива Анна.

Слезы обиды навернулись на его глаза. Мигел встал с земли, вытер соленые капельки кружевным платком, который сшила ему Изаура, шмыгнул носом и стал подниматься по пологому склону, заросшему кустами терновника. Под одним из этих колючих, царапающих кожу кустов он и закопал сто миллионов рейсов, пометив тайник сухой веточкой дерева перобу.

«Место здесь пустынное, — размышлял Мигел, — и деньгам ничто не угрожает. Кому придет в голову устраивать раскопки среди зарослей терновника? Разве только гиена решит спрятать свою скудную добычу — тушканчика или скунса. Пускай пока денежки покоятся в земле. Авось когда-нибудь пригодятся и сослужат добрую службу...»

Выбравшись на покрытую толстым слоем пыли дорогу, старик, пошатываясь от усталости и волоча ноги, направился к дому, где обитал молодой хозяин Леонсио де Фонсеки. Мигел решил в последний раз поговорить со своим врагом, поговорить по-хорошему, постараться заставить его прислушаться к голосу разума. А вдруг Леонсио все-таки согласится отпустить Изауру, даст ей свидетельство об освобождении? Сколько же можно его умолять, уговаривать, ползать перед ним на коленях? Всякому терпению в конце концов приходит конец...

«Если и сейчас этот сукин сын будет непреклонен, если он будет обращаться со мной как с животным, то ему не поздоровится. Пусть я умру, но избавлю свет от коварного и жестокого подонка...» — твердо решил Мигел. Он нащупал в кармане широких холщовых штанов маленький, сделанный на совесть складной нож...

А в это самое время Леонсио, сидя у окна в своем кабинете, прикладывался к бутылке. Ему уже был противен даже вид крепкого рома, но он наполнял стакан за стаканом и опрокидывал омерзительно пахнущую жидкость себе в глотку, закусывая мелко нарезанными кусочками нежной папайи. Рядом, на белом подоконнике, лежала широкополая шляпа, принесенная Андре в знак доказательства того, что Алваро мертв. Леонсио с глумливой насмешкой смотрел на трофей, и душа его радовалась.