Страница 46 из 90
Тишина, которая воцарилась на палубе после этих слов, настала такая, что было слышно жужжание вездесущих мух.
— Вот! Я говорил же! — Сергио схватился за голову.
Рыцари обеспокоенно переглянулись.
— Сеньор Иньиго — это смертельно опасно! — осторожно сказал мне Пьер д’Обюссон, — вы может не расслышали, но в городе свирепствует чума, и я думаю, город оставили, раз нет никого на страже, и никто не вышел даже поинтересоваться, что за корабли стоят в их гавани.
Я сложил руки в молитвенном жесте, поскольку решение уже принял, а крутившийся в обратную сторону счётчик, отсчитывающий дни до устранения у меня горба, а затем и замедления роста, прямо намекал, что настало время для подвигов.
— Я чувствую, человеческое горе и стоны о помощи, исходят оттуда, — показал я рукой в сторону города, — я должен помочь этим людям.
— Там нет людей, сеньор Иньиго! — взмолился Пьер д’Обюссон, — только нехристи!
— У них тоже есть душа, дорогой мой сеньор Пьер, — ответил я ему, с самой кроткой улыбкой на губах.
— Джабари, мою одежду! — я повернул взгляд к негру и тот быстро рванул в каюту.
Рыцари переглянулись ещё раз, а затем сеньор Аймоне, и сеньор Фелипе, стали доставать мечи.
— Сеньор Иньиго, простите, но мы не можем вас отпустить, — они с обнажённым оружием, сделали ко мне пару шагов.
Я так удивился их поступку, тому, что против меня обнажили оружие, что сначала удивлённо на них посмотрел, а затем мягко улыбнулся и опустившись на оба колена, взял осторожно за кончик острия клинок рыцаря-иоаннита и приставил его к своему горлу.
— Сеньор Аймоне, вам придётся меня убить, чтобы остановить, — я поднял на него кроткий взгляд, бедной, заблудившейся овечки.
На глазах взрослого рыцаря показались слёзы, которые покатились по его морщинистому лицу.
— Сеньор Иньиго, так нечестно! — качая головой, взмолился он, убирая меч от меня, — на вас всё завязано! Вы не можете так поступить с нами!
— Вера, и Бог в моём сердце зовут меня, сеньор Аймоне, — я с мягкой улыбкой посмотрел на него, — я должен спасти тех, кто ещё остался ещё жив в этом городе.
— Да вы сами умрёте там! — в отчаянии вскричал и сеньор Фелипе, со злости бросая свой меч на палубу.
— Значит, я недостаточно верил, — ответил я ему голосом, полным смирения.
Джабари принёс комплект новой одежды монаха-доминиканца, и я стал в присутствии всех раздеваться донага, и негр помог надеть мне робу.
— Я поеду с тобой, — неожиданно решил Сергио.
— Нет, мой друг, — резко отказался я, — я могу рисковать собой, но никем из вас. Никто из вас не последует за мной, это мой приказ. Ослушаетесь, я лишу доли добычи каждого, кто это сделает!
Граф Латаса опустился в бессилии на палубу, остальные рыцари беспомощно переглядывались.
— Доставьте меня на берег и вернитесь обратно, — приказал я капитану «Синко Льягас» и тот вместо слов, махнул матросам, чтобы они выполняли то, что я сказал.
Погрузившись в лодку, я зашептал слова молитвы, к которым прислушивались матросы, которые сидели на вёслах.
— Sancte Sebastiane, martyr Christi, qui es defensator populi ab omni peste et mortalibus infirmitatibus, ora pro nobis.
— Da nobis gratiam tuam, ut a peste, fame, et morte liberemur, et per intercessionem tuam ad Deum Patrem, vitam aeternam consequamur.
— Per Christum Dominum nostrum. Amen*.
Когда лодка оказалась в зоне берегового прибоя и неподалёку от пристани, я прекратил молиться и обратился к морякам.
— Ближе не нужно, я сойду здесь.
— Ваше сиятельство, давайте мы хотя бы довезём вас до пристани, если сойдёте здесь, то вы намочите ноги, — один из пожилых матросов встал со скамьи, чтобы спрыгнуть в воду, и дотянуть лодку до берега, но я остановил его жестом руки.
— Благодарю тебя за заботу, — улыбнулся я ему, а затем перешагнул через борт, прыгнул в море, разбрызгав вокруг солённую воду, которая осела у меня на губах.
— Идите к кораблю, и да хранит вас Господь, — я перекрестил их и затем пошёл по воде ближе к причалу.
Понурые моряки, стали разворачивать лодку сильными гребками и вскоре поплыли обратно.
Бросив последний взгляд на эскадру, я пошёл к пристани, поскольку даже этот эпический жест с прыганьем в воду, был выполнен только для эффектности моего высаживания на берег. Моряк был прав, мы могли подойти к пристани, и я мог спокойно подняться там. Но тогда, где был бы эпос? Страдания? Я представил себе, что обо мне сейчас думают на корабле.
С улыбкой на солёных губах, я пошёл к небольшому городу, названия которого даже не знал.
* — Святой Себастьян, мученик Христов, защитник людей от всякой чумы и смертельных болезней, моли Бога о нас.
Даруй нам Твою благодать, чтобы мы были избавлены от чумы, голода и смерти, и через Твоё заступничество пред Богом Отцом достигли вечной жизни.
Через Христа, Господа нашего. Аминь.
Когда маленькая, сгорбленная фигура в простой робе монаха села в лодку и отплыла, бургундский рыцарь, проводив её взглядом, тяжело вздохнул.
— Похоже, я должен вам бочонок вина, сеньор Аймоне.
Рыцарь-госпитальер понуро кивнул головой.
— Я конечно знал, что нечто подобное рано или поздно случится, — вздохнул он, — что чтобы одному войди в чумной город… Я даже в страшном сне не смог бы придумать себе такого.
— Сеньор Сергио, — Валеран де Ваврен посмотрел на печального графа Латаса, — а ваш друг, точно нормальный? Может у него временно помутился рассудок?
— Сеньор Валеран, — вздохнул тот, — а что в вашем понимании, нормальность?
Бургундец завис на мгновение, затем смущённо ответил.
— Ну например не заниматься самоубийственными вещами, вроде этой.
— Вы в отличие от нас, плохо знаете маркиза, сеньор Валеран, — за него ответил военный маршал Ордена Монтесы, — мне хоть самому тяжело было опускать маркиза, но по своему опыту общения с ним, давайте я предположу, что будет происходить дальше в этом бедном, проклятом Богом городке.
К рыцарю Девы Монтесской повернулись все, даже те, кто провожал маркиза к лодке.
— Сеньор Фелипе, мы замерли в нетерпении, продолжайте, — с лёгкой недоверчивой улыбкой, попросил его продолжить Пьер д’Обюссон.
— Он спасёт тех, кто вдруг остался там в живых, — спокойно, как само собой разумевшееся продолжил рыцарь, — молитвами изгонит из города чуму, затем вернётся к нам в ореоле святости и блаженства, чтобы потом целый месяц издеваться над нами и нашим недоверием в силу его веры.