Страница 4 из 9
Сейчас, в этот мартовский вечер, я была уже не той маленькой девочкой с большим сердцем, а взрослым человеком, отрастившим толстую броню за годы жизни и минуты опыта. Все свои «взрослые» годы я берегла себя от непонимания окружающих, от душевных переживаний, окружая себя идеальной учебой, карьерой, браком. В моем мире больше не было места слабым, не потому что я боялась заразиться от них неудачей, а потому, что подозревала, что они пробьют мою броню и мне придется вспомнить те детские переживания. Я ни разу не посещала детские дома в качестве волонтера или спонсора. Максимум из того, что я делала для них на тот момент, это переводила деньги нуждающимся и паковала подарки в детские деревни SOS[2]. Мне было страшно представить, что я захожу в детский дом с мешком новых носок и ботинок и общаюсь с «общественными» детьми. А этим ребятам не нужны ни носки, ни ботинки, они хотят, чтобы у них была мама, и подсознательно надеются, что именно я могу ею стать. А я не оправдываю их надежд, играю, встаю, одеваюсь и ухожу. В спину мне летят взгляды, полные упреков и угасающей надежды. И все. Моя броня спадает, боль этих детей пробирается внутрь меня. Образ сильного человека из мегаполиса рушится, а я, вспоминая свои детские страхи, сползаю по ограде и умываюсь слезами.
Поэтому мне совсем не понравился поступок моего супруга. А его попадание в цель понравилось еще меньше. Происходящее в тот момент я воспринимала как способ пробить мою защиту, выдавливая из меня жалость. В моих глазах это была игра на материнских инстинктах, опасная для душевного равновесия. Конечно, муж и не думал об этом, но мое естество резко воспротивилось. Я задала ему один вопрос: «Ты хочешь взять в семью эту девочку?» Расчет был прост – перекинуть мяч со своего поля на его, пусть ему будет некомфортно, а не мне. Ранее мы не поднимали тему усыновления в семье, и я не могла подумать, что мой супруг размышляет об этом. Но он у меня мужик простой. Ответ был краток: «Можно взять».
И в этот момент внутри меня мир перевернулся. Если банально, то гнев я сменила на милость. Если готов он, то почему не готова я, зачем я так агрессивно реагирую на его предложение? Откуда это отторжение?
Мой муж хочет детей, берет на себя ответственность за наши жизни, верит в меня и мою внутреннюю силу, готов принять чужого ребенка и растить как родного. Так почему я не готова его поддержать? Из-за страха за свою нежную душу?
В голове за пару минут пронеслось много мыслей. О том, что трое детей – это не двое, что я стану еще более привязана к дому, о мнении моих родителей, соседей и друзей. Смогу ли я полюбить чужого ребенка и не превращусь ли в злую мачеху?
Где-то внутри себя я понимала, что беру очень тяжелую ношу, но ведь у меня крепкая броня, значит, я защищена. Я – взрослый человек. А где-то там, далеко-далеко сидит беспомощный ребенок.
В спальню вошел муж. Я знала, что должна что-то ему ответить. Выдохнула, решила, что многодетность еще никого не убивала, и сказала, что тоже не против того, чтобы принять ребенка в семью. На этом разговор был окончен, два копчика коснулись друг друга, и мы уснули.
Так в нашу семью пришло решение стать немного больше, чем родители, и научиться любить чужих детей. Хотя в тот момент я еще не знала, что, оказывается, любить чужих детей несколько сложнее, чем своих.