Страница 162 из 173
В Гларусе положение русской армии стало отчаянным. Французы, понимая, что русская армия ослабла и практически не имеет боеприпасов, повели наступление. Тысяча восемьсот солдат под командованием генерал-майора Багратиона из заслона с трудом сдерживали натиск, отбиваясь одними штыками. Изнуренные беспрерывными боями и переходами, русские оказались в ледяном тупике без провианта и зимней одежды. Среди полков, доедавших павших лошадей и обматывавших обмороженные ноги тряпьем, начал расти глухой ропот – души бередило горькое чувство обманутых надежд на помощь союзников. Суворов и его генералы гасили это недовольство не суровыми карами, а беспримерным личным участием. Семидесятилетний фельдмаршал демонстративно делил с солдатами все тяготы: спал на голой соломе, ел скудную похлебку из конины и постоянно находился на виду, подбадривая людей грубоватой солдатской шуткой. Его присутствие действовало магически: людям было совестно жаловаться на судьбу, когда их престарелый «отец-командир» переносил лишения наравне с последним рядовым.
Армия двинулась в путь в ночь с 23 на 24 сентября. Суворов был вынужден оставить в Гларусе на милость французов около 1300 больных и раненых с письмом
[22]
[Письмо французам передал штабс-капитан Сенявин, который вернётся в Россию в 1800 году вместе с излечившимися от ран с ответным документом, в которым французы свидетельствовали об исполнении рыцарского долга.]
на имя генерала Андрэ Массены, в котором фельдмаршал просил позаботиться о них, полагаясь на гуманизм противника. Авангард вели генералы Егоров и Михаил Андреевич Милорадович, следом шли войска Андрея Григорьевича Розенберга и Вилима Христофоровича Дерфельдена. Прикрывал отход русских войск арьергард Багратиона. Французы вели преследование до самого подъема. В течение дня арьергарду, чтобы сдержать врага и спасти всю армию от верного поражения, пришлось выдержать около двадцати атак. Наконец французы прекратили преследование, считая, что русским не нужны пули, их и так убьют ледяные, непроходимые в это время горы.
Впереди было самое страшное – перевал Паникс. Само это слово наводило ужас на бывалых воинов. Высота – две с половиной тысячи метров. Тропа, узкая, едва заметная, всё время вилась по самому краю пропасти, покрытая льдом и снегом. Ветер, срывавшийся с вершин, был ледяным и злым. Но нужно было идти, и люди брели, держась друг за друга, и каждый их шаг мог стать последним.
Капитан Грязев, служивший в армии Суворова, оставил в своих записках страшное свидетельство этого перехода:
«В 4 часа пополуночи начали мы подниматься на гору, называемую Бинтнерсберг, каменистую, крутую, высокую и для перехода весьма трудную и опасную. Пройдя каменистую часть, переступили на покрытую снегом, а далее и выше – на ледяную, которая стояла в одних огромных слитках из нечистого и сорного льда. Взойдя с великою трудностию на сию поверхность, равняющуюся текущим в атмосфере облакам, почувствовали мы совсем другой воздух, стесняющий наше дыхание»
.
Егеря шли первыми. В головном дозоре следовала рота Осокина. Следом за ней авангардом батальон Дементьева. Отделение Горшкова шло в середине колонны. Лыков, шагавший за Горшковым, то и дело останавливался, подтягивая Кузьку, который оступался и скользил.
– Держись, паря, – хрипел Тихон, сам едва переставляя ноги. – Ещё немного и спуск начнётся.
– Дядька, а правда, что там, за перевалом, нас австрийцы с хлебом ждут? – спросил молодой, глотая колючий снег.
– Правда, – ответил Лыков. – Сам полковой интендант Александр Павлович про то сказывал. А уж он такое знает – чай, по его это части. Только бы дойти.
Волонтёры Пяткина шли в самом центре колонны вместе с комендантским взводом. Им, как лучшим стрелкам, было поручено охранять в случае нападения полковое знамя, но нападать было некому – французы остались далеко внизу.
Командир, шагавший с четырёхлинейкой за спиной, то и дело поглядывал на вершину, где снежные вихри кружились над самой седловиной.
– Игнат Пахомович, а что там, наверху, камень али снег? – спросил Кудряш.
– А кто ж его знает, – ответил тот. – Говорят, даже летом там ветер такой, что человека с ног сбивает. А в это время, может, и снег по пояс. Но мы всё одно пройдём.
– Пройдём, – повторил Кудряш и, поправив лямки мешка, прибавил шагу.
На середине подъёма дорога исчезла вовсе. Проводники-швейцарцы, нанятые ещё в Альтдорфе, вели войска по звериным тропам, по осыпям, по ледяным карнизам, где каждый шаг мог стать последним. Люди шли гуськом, держась за руки, и если кто-то падал, его подхватывали, ставили на ноги, толкали вперёд.
– Не отставать! – кричали офицеры. – Держаться друг за друга!
Самым страшным было то, что впереди ждал не менее трудный спуск. Тропа, покрытая льдом, вилась по отвесной стене, и каждый неверный шаг грозил гибелью. Лошадей и вьючных мулов, не способных пройти по этому карнизу, сталкивали в пропасть. Капитан Грязев писал:
«Лошадей наших, не только со вьюками, но и простых, сводить было невозможно: их становили на самый край сей пропасти и сзади сталкивали в оную. Сие обстоятельство действительно зависело от случая: иные оставались безвредны, но многие ломали себе шеи и ноги и оставались тут без внимания со всем багажом своим. Другие падали еще на пути, или истощавшие от бескормицы, или разбивавшиеся ногами, или обрывались в стремнины без возврата»
.
Конный эскадрон Воронцова вёл коней в поводу. Когда дорога сузилась настолько, что идти можно было только по одному, капитан приказал:
– Держать накороток, за узду! Идём гуськом! Коней беречь!
Они шли, каждые несколько десятков шагов какая-нибудь из лошадей скользила, и егеря, наваливаясь на поводья, пытались удержать её на краю. Нескольких спасти не удалось – они сорвались вниз, увлекая за собой вьюки и ящики с патронами. Люди смотрели, как в бездну летят их лошади, их последние припасы, и молча шли дальше.
Южаков, шедший в середине колонны, увидел, как один из мулов, поскользнувшись, рухнул в пропасть, увлекая за собой часть разобранной гаубицы. Он перекрестился и отвернулся.
– Не гляди, Ваня, – сказал Горшков, шагавший рядом. – Не гляди, чего тут поделаешь.
– Гляжу, не гляжу, а орудию жалко, – ответил Южаков. – Из-под Чевы ведь с нами. Сколько их по горам протащили.
– Ничего, – ответил ефрейтор, – пушка не человек, наш генерал обещал такие же у себя сладить, как в Россию придём. Главное пройти, Ваня. Ничего.