Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 80 из 96

Порой политические страсти поднимались до высокого градуса, что могло повлечь за собой тяжелые, даже трагические последствия. Самый яркий пример – убийство В. Д. Набокова в 1922 г., своим телом заслонившего от смертельного выстрела лидера кадетской партии П. Н. Милюкова. Покушение на которого в ходе лекции в переполненном публикой зале Берлинской филармонии осуществили бывшие офицеры Русской императорской армии Петр Николаевич Шабельский-Борк (Попов) и Сергей Владимирович Таборицкий, считавшие Милюкова одним из главных виновников падения монархии и не простившие ему публичного разворота к сотрудничеству с советской властью. Вообще, на собраниях в адрес Милюкова, как и А. Ф. Керенского, нередко летели окрики и оскорбления, поскольку обоих числили, и небезосновательно, среди главных виновников катастрофы в Феврале 1917 г. Собственно, именно они-то и олицетворяли Февраль, так что кто-нибудь из бывших военных или читателей монархической газеты «Возрождение», например, мог прийти на вечер Керенского, чтобы прокричать: «Ты лучше молчи, дурак, это все из-за тебя!» Но можно было встретить и прямо противоположное отношение, поскольку февральские настроения доживали еще свой век в относительно массовом виде. И весьма многие сохраняли верность Февралю, как та же Зинаида Гиппиус, которая писала в 1921 г.: «Вся Россия, все ее громадное большинство, без различия классов… есть единый “союз февралистов”… А большевики – это лишь гроб, в который заколочена сейчас эта новая, февральская, Россия. О, она не умрет… Но чем дольше она лежит в гробу, тем страшнее встанет»

[245]

[Гиппиус З. Н.. Мечты и кошмар. СПб.: Росток, 2002. С. 144–145.]

. Позднее, в 1922 г., она еще крепче добавила: «Как же нам не принимать нашу единую русскую революцию, начавшуюся в 1905 г. и завершившуюся победой в феврале – марте 1917 г.? Ее должны принять все, кто страдает от ее затмения, – великой смуты…»

[246]

[Там же. С. 255–256.]

. Создавшая в эмиграции Союз непримиримых (с советской властью), она продолжала, однако, придерживаться традиционных интеллигентских идеалов буржуазной демократии и влияла на свою немалую аудиторию сочувствующих. А Керенский прожил долгую – почти 90 лет – жизнь и пользовался уважением за морально-политическую поддержку СССР в годы войны

[247]

[Когда Гитлер в 1940 г. оккупировал Францию, А. Ф. Керенский бежал в США, а когда Германия в июне 1941-го напала на СССР, Керенский вначале публично приветствовал нападение Германии на СССР, но затем, когда стало ясно, что Гитлер ведет войну на уничтожение восточнославянских народов, пересмотрел свои взгляды и предложил свою поддержку Сталину, но не получил ответа. Тогда он наладил радиовещание на СССР в поддержку военных усилий. – А.С.]

.

Принадлежность к тому или иному политическому лагерю, верность былым убеждениям не порождала непримиримую вражду и рознь в эмигрантской среде, не означала разрыва отношений. В конце концов, все они были в одной лодке, все разделяли общую судьбу и горький хлеб изгнанничества. Все понимали, что разрозненность их маленького и довольно замкнутого мирка не приведет к добру, так что старались сохранять взаимную терпимость, насколько возможно. Но… сберечь себя как диаспора, а тем более создать свой русский анклав, как это удается китайцам, вьетнамцам, арабам, армянам, евреям и др., русские за границей так и не смогли. Это оказалось глубоко несвойственно им как государствообразующему этносу России, чьей не только главной, но и единственной успешной формой самоорганизации является Россия как государство.

Конечно, сказалось и то обстоятельство, что эмигранты первой волны (и в первом поколении), по выражению Надежды Тэффи, «жили на чемоданах» – надеялись, что рано или поздно вернутся в Россию. Они не оседали на земле, не приобретали домов, квартир, не стремились интегрироваться в местную жизнь. Да и местная жизнь их не слишком принимала; огромный культурный потенциал эмигрантов лишь в незначительной степени оказался востребован заграницей. Русская богема в изгнании, великолепная сама по себе, вынужденно варилась в собственном соку, не имея достойного выхода ни на родину, в Советскую Россию, «Совдепию»-СССР, ни в местную – французскую, немецкую – культуру. А если и случалось международное признание ее заслуг, оно всегда отдавало политическим привкусом, как это было с присуждением Бунину Нобелевской премии. В одной из последних своих статей «Изгнание» (1971) Борис Зайцев писал: «Все же, в начале эмиграции в особенности, интерес к восточным пришельцам был у культурной и не крайне левой части французской литературы и интеллигенции. Наиболее ярко выступило это в присуждении Нобелевской премии русскому, Бунину, в 1933 г. Был и советский кандидат, Горький, с именем всемирным, чего у Бунина не было. Но Шведская Академия предпочла бесподданного эмигранта. В эмиграции русской это присуждение встречено было восторженно. Как бы “последние да будут первыми”».

* * *

Сегодня, после сокрушительного падения коммунистического режима и возвращения России на тот путь, с которого она сошла в Октябре 1917 г., политические водоразделы, отъединявшие русскую эмиграцию от материнской страны и материнской нации, разъединявшие ее самое за рубежом, потеряли былое значение. И мы, наконец, можем воспринимать духовное наследие эмигрантов в очищенном виде, в чем бы оно ни выражалось, безотносительно к политической позиции субъектов культуры – как абсолютную величину, не подверженную коррозии времени.

Но надо, к сожалению, признать, что срок, отпущенный эмигрантам первой волны на представительство русской жизни и культуры в мире, был невелик по историческим меркам, и он уже истек. По мере ухода в мир иной представителей этого феномена исчезал и сам феномен, потому что во втором-третьем поколениях потомки тех эмигрантов ассимилировались, растворились в инородной, инокультурной среде. Им уже нечего предложить нам от себя, разве что воспоминания о предках. Русские оказались не способны к диаспоральному бытию, русский анклав, островок старой, настоящей России, не состоялся, не сохранился, не устоял во времени. И мы можем получить представление о нем, только изучая памятники культуры, оставленные нам в наследство.