Страница 49 из 176
. (229–230). А «приведенная иллюстрація», вложенная нѣсколько выше въ уста одного молодого энтузіаста, сводится къ тому, что мужикъ, въ качествѣ искреннаго земледѣльца, является типомъ чрезвычайно гармоничнымъ, и разностороннимъ. Онъ самъ удовлетворяетъ всѣмъ своимъ потребностямъ и работаетъ физически и головой въ самыхъ различныхъ направленіяхъ. По своему онъ и агрономъ, и ботаникъ, и зоологъ, и метеорологъ, и медикъ, и механикъ, и инженеръ, и все, что угодно. Необыкновенная разносторонность мысли и творчества! Читая остроумную страницу, гдѣ все это изложено (227–228), неосвѣдомленный въ исторіи нашихъ идей и направленій читатель, пожалуй, усмотрѣлъ бы здѣсь злую иронію, пародію… Но не подлежитъ сомнѣнію, что Успенскій, воспринявшій извѣстную «формулу прогресса» Михайловскаго, писалъ эту остроумную страницу съ глубокою вѣрою въ справедливость формулы и, вслѣдъ за Михайловскимъ, видѣлъ въ крестьянинѣ-земледѣльцѣ представителя «высшаго типа личности», оставшейся только на «низшей ступени» ея развитія (съ прибавленіемъ различныхъ ущербовъ, вытекающихъ изъ неблагопріятныхъ условій, какими обставлена вся жизнь крестьянина). Формула Михайловскаго въ тѣ годы почти безраздѣльно господствовала надъ умами передовой части общества. Успенскій не могъ отнестись къ ней критически, но когда онъ подводилъ подъ нее результаты своихъ наблюденій надъ народною жизнью, то ему приходилось сдерживать силу своего необыкновеннаго юмора, чтобы не вышло своего рода пародіи на формулу. Читая вышеуказанную страницу, такъ и чувствуешь, что, дай Успенскій еще немного воли юмору, — и формула не выдержитъ этого искуса.
И дѣйствительно, Успенскій своей дальнѣйшей литературной дѣятельностью, самъ того не желая, содѣйствовалъ паденію формулы Михайловскаго. Изслѣдуя «власть земли» и земледѣльческаго труда надъ бытомъ, понятіями и психикою крестьянина, онъ показалъ, какъ не оправдывается русской крестьянской дѣйствительностью ученіе Михайловскаго о гармоническомъ, всестороннемъ развитіи личности путемъ раздѣленія труда между органами (а не между особями) и о необходимости различать ступени и типы развитія. «Типъ», представляемый разносторонностью и «гармоничностью» крестьянской психики, оказывается отнюдь не высшимъ, а низшимъ…
Но объ этомъ у насъ будетъ рѣчь впереди. Вернемся къ балашовскому барину. Свои признанія онъ оканчиваетъ такъ: «Что же я такое? Я просто
овца безъ стада
[46]
[Курсивъ Успенскаго.]
… Я отбился, или меня отогнали, не знаю хорошенько, отъ моего стада, отъ народа,
съ которымъ у меня нѣтъ никакой внутренней разницы
[47]
[Курсивъ мой.]
, и я въ тоскѣ шатаюсь по россійскому интеллигентному пустырю… Куда же пойти, гдѣ жить? Тутъ-то вотъ и подвернулись иллюстраціи къ русскому мужику… Ну, разумѣется, больше мнѣ некуда итти, какъ къ нему!.. Я вотъ буду — тутъ!» На вопросъ, что же будетъ онъ дѣлать здѣсь, въ деревнѣ, онъ отвѣчаетъ: «Почемъ я знаю!.. Знаю, что мнѣ надо жить тутъ, и больше ничего… Понадоблюсь я имъ — отлично, не понадоблюсь — буду сидѣть и пить славянскую…» (240). — Онъ все еще не теряетъ надежды, что со временемъ «понадобится» мужикамъ… «Кой-что я знаю больше ихъ», говоритъ онъ: «стало-быть — жить тутъ и ждать… Вотъ и все!».
Но изъ послѣднихъ строкъ очерка мы узнаемъ, что балашовскій баринъ скоро уѣхалъ изъ деревни. Неизвѣстно, уѣхалъ ли онъ по доброй волѣ или по «независящимъ обстоятельствамъ». Успенскій ограничивается сообщеніемъ, что «разсказывали о пріѣздѣ какой-то дамы» и что «въ исторіи барина вообще оказывалась какая-то невысказанная и необъясненная имъ сторона». Во всякомъ случаѣ «овца» такъ и осталась «безъ стада».
4.
Гл. Успенскому приходилось сдерживать силу своего разлагающаго юмора всякій разъ, когда рѣчь шла объ отношеніи передовой интеллигенціи къ народу. Въ особенности щадилъ писатель самоотверженныхъ борцовъ, шедшихъ въ народъ съ проповѣдью утопическаго соціализма, съ глубокою, но совершенно, наивною вѣрою въ близость «соціальнаго переворота». Политическіе процессы того времени (въ особенности «процессъ 50-ти» 1877 г.) показали изумленному обществу, что въ рядахъ молодого поколѣнія есть исключительно-высокія, идеалистическія натуры, готовыя на всѣ жертвы ради идеи, воспринятой ими со всѣмъ жаромъ глубокой психологической религіозности. Это были такъ называемые «мирные пропагандисты», которые ставили себѣ задачей подготовить народъ къ грядущей «революціи», прояснить его понятія, просвѣтить его разумъ, и полагали, что исконное народное міросозерцаніе, народный взглядъ на землю — какъ на Божью, общинное землевладѣніе и т. д. могутъ служить благопріятною почвою для соціалистической пропаганды. Предполагалось, что мужикъ, такъ сказать, — прирожденный соціалистъ, которому не достаетъ только просвѣщенія, и что начало обновленію Россіи, а вслѣдъ за ней, пожалуй, и всего міра, должно быть положено именно въ деревнѣ,— въ той русской деревнѣ, къ которой такъ пристально присматривался Глѣбъ Успенскій, открывая въ ней все пущую «мерзость запустѣнія».
«Пропагандистское» движеніе 70-хъ годовъ, при всемъ его европеизмѣ и «космополитизмѣ», было специфически-русское, народническое. Идеологія молодыхъ пропагандистовъ основывалась на все такой же идеализаціи мужика и деревенскихъ «устоевъ», какая составляла отличительную черту и базисъ ученія народниковъ, утверждавшихъ, что всѣ отрицательныя стороны народной жизни должны быть признаны явленіемъ наноснымъ и не захватываютъ ея глубинъ, что, напр., деревенское кулачество есть нѣчто почти случайное, созданіе внѣшнихъ условій, постороннихъ деревнѣ, что если разлагаются «устои» народнаго быта, то это происходитъ въ силу пагубныхъ вліяній города, цивилизаціи и т. д., и т. д.
И вотъ, какъ бы въ отвѣтъ на все это, Глѣбъ Успенскій писалъ:
«Мы охотно вѣримъ въ дурное вліяніе на деревню массы пришлыхъ элементовъ, но никоимъ образомъ не можемъ только ими объяснять деревенскаго кулачества, то-есть выдѣленія среди деревенской массы личностей, эксплоатирующихъ эту самую массу. Бѣда именно въ томъ и состоитъ, что кулачество — явленіе не наносное, а внутреннее, что это не пятно, которое можно стереть, а язва, органическій недугъ» («Малыя ребята», т. II, 280).