Страница 40 из 176
Если дѣти «пришли въ ужасъ», значитъ — это было морально-здоровое и чуткое къ добру и человѣческому достоинству поколѣніе. Откуда явилось «оздоровленіе»? Кто «выпрямилъ» (говоря любимымъ выраженіемъ Успенскаго) «дѣтей»? Ужъ не Парамонъ ли юродивый? Все, что мы знаемъ о развитіи русскаго общества вообще и о появленіи массы лучшихъ людей изъ темной среды разночинцевъ въ частности, удостовѣряетъ насъ, что Парамоны юродивые и иныя родственныя имъ по архаичности явленія народной жизни тутъ ровно не при чемъ. А когда Успенскій говоритъ намъ, что впечатлѣніе, произведенное на него Парамономъ, осталось у него на всю жизнь, то мы объясняемъ это какъ иллюзію, какъ одно изъ яркихъ выраженій той навязчивой идеи о сродствѣ передовыхъ идеаловъ мыслящаго общества съ существомъ народнаго идеала, подъ властью которой жило, дѣйствовало, боролось и страдало поколѣніе 70-хъ годовъ. Въ примѣненіи къ данному случаю эта идея гласила, что, пусть Парамонъ невѣжественъ и теменъ, пусть онъ — явленіе архаическое, но его чистая совѣсть, его могучая вѣра, его героизмъ — огромная сила. Просвѣтите его, и эта сила получитъ иное — не юродивое — выраженіе, станетъ разумною, раціональною, прогрессивною, революціонною. Просвѣщеніе — дѣло наживное, совѣсти же не наживешь, если ея нѣтъ. Народъ, еще не-испорченный «буржуазною цивилизаціей», хранитъ остатки нравственнаго чувства, спасеннаго отъ временъ стародавнихъ, и въ этомъ — единственный вѣрный залогъ лучшаго будущаго. Это романтическое воззрѣніе было чрезвычайно распространено въ 70-хъ годахъ…
Въ поискахъ за спасенной народной совѣстью протекла вся жизнь и дѣятельность Глѣба Успенскаго, который самъ былъ воплощенная совѣсть, болѣющая за чужіе грѣхи, за общественную неправду, за искалѣченіе личности человѣческой. И по пословицѣ: что у кого болитъ, тотъ о томъ и говоритъ, — о чемъ бы ни шла рѣчь въ сочиненіяхъ Успенскаго, о нравахъ ли «Растеряевой улицы», о «столичной ли бѣднотѣ», о «разореніи», о деревенскихъ порядкахъ и непорядкахъ, о «прижимкѣ», о «купонѣ», о «политикѣ» и т. д., — все это выходило не только изображеніемъ того, что есть, но также, и даже по преимуществу, исповѣданіемъ сложныхъ чувствъ и настроеній и скорбныхъ думъ художника, среди которыхъ громче другихъ звучала нота оскорбленнаго, возмущеннаго и тоскующаго нравственнаго чувства…
3.
Съ этимъ-то чувствомъ и встрѣтилъ Гл. Успенскій, какъ и многіе его современники, нарожденіе на Руси «новыхъ порядковъ» вслѣдъ за реформами 60-хъ годовъ.
Земство, новые суды, адвокатура, банки, желѣзныя дороги, разложеніе старыхъ патріархальныхъ формъ, переходъ отъ натуральнаго хозяйства къ капиталистическому, все это сопровождалось у насъ, какъ и вездѣ, гдѣ совершался болѣе и менѣе быстро переходъ отъ старыхъ порядковъ къ новымъ, цѣлымъ рядомъ отрицательныхъ чертъ, способныхъ обезкуражить моралиста, въ особенности такого, который не чуждъ соціальнаго романтизма. — Политикъ или экономистъ хорошо знаетъ, что при зарожденіи новаго порядка вещей по необходимости выступаютъ впередъ его несовершенства, его слабыя стороны, и не смущается зрѣлищемъ временнаго соціальнаго и нравственнаго распада. Не такъ реагируетъ на это зрѣлище моралистъ…
Очерки «Разореніе» (печатавшіеся, съ конца 60-хъ годовъ, подъ заглавіями: «Наблюденія Михаила Ивановича», «Тише воды, ниже травы», «Наблюденія одного лѣнтяя») рисуютъ картину того соціальнаго и моральнаго распада, который слѣдовалъ за раскрѣпощеніемъ Руси, произведеннымъ реформами 60-хъ годовъ. Передъ нами — провинціальная, захолустная жизнь той эпохи, передъ нами — мелкіе чиновники, лавочники, мѣщане, мастеровые, захудалые помѣщики, мужики, — и весь этотъ міръ представленъ застигнутымъ врасплохъ новыми порядками и вѣяніями, взбудораженнымъ и сбитымъ съ толку. Этотъ людъ не умѣетъ оріентироваться среди новыхъ условій и то и дѣло жалуется на то, что жить стало труднѣе, что (для однихъ) прежніе способы наживы упразднились, что (для другихъ) прежняя тягота только замѣнилась новою. Въ процессѣ распада прежде всего обозначились новыя формы эксплуатаціи, къ которымъ прежніе хищники еще не успѣли приспособиться, но въ которыхъ люди, страдавшіе отъ старой «прижимки», уже провидятъ бѣдствіе хуже прежняго. Много было людей, такъ или иначе обиженныхъ новыми порядками, — и авторъ на первыхъ же страницахъ «Разоренія» вводитъ насъ въ ихъ кругъ, въ центрѣ котораго стоитъ лавочникъ Трифоновъ, изъ крѣпостныхъ. Все это люди, «потревоженные отставками, нотаріусами, адвокатами и прочими знаменіями времени» (I, 236). Тутъ и «обнищавшій отъ современности купецъ», который говоритъ «одно»: «иди и ложись въ гробъ. Нонѣшнее время не по насъ. Потому нонѣшній порядокъ требуетъ контракту, а контрактъ тянетъ къ нотаріусу, а нотаріусъ призываетъ къ штрафу!.. Намъ этого нельзя…» (237) — Тутъ и чиновникъ Печкинъ, который говоритъ: «Ну что такое желѣзная дорога? Дорога, дорога… А что такое? Въ чемъ? Почему? Въ какомъ смыслѣ?»