Страница 170 из 176
Но прислушаемся къ тону застольныхъ рѣчей, — въ нихъ отразилось унылое настроеніе времени. Кустаревъ говорилъ, что «надо держаться и брать примѣръ съ Симбирцева», что «если ужъ черезчуръ трудно сдѣлаться «кроткимъ какъ голубица», то надо быть «мудрымъ какъ змій» и не давать себя на съѣденіе зря, — припрятать юношескую пылкость для лучшихъ оказій…». — Ермиловъ не безъ тревоги слѣдилъ за рѣчью Кустарева. Ему все казалось, что вдругъ Кустаревъ не выдержитъ и «скажетъ что-нибудь слишкомъ рѣзкое, рискованное, отчего его попросятъ, пожалуй, переселиться и изъ подмосковнаго хуторка». Смущаетъ Ермилова и присутствіе Сохина, о которомъ ему уже говорили здѣсь, какъ о «ренегатишкѣ». Но до поры, до времени опасенія Ермилова не оправдывались, и, слушая рѣчь Кустарева, онъ подумалъ: «Да вѣдь онъ себѣ самому нотаціи читаетъ… Въ добрый часъ, такъ-то гораздо лучше! Хорохориться нечего! Надо выждать, какъ дѣлаетъ Симбирцевъ и всѣ истинно-умные люди…». А тѣмъ временемъ Кустаревъ уже уклонился отъ взятаго вначалѣ тона. Его раздражало и подмывало присутствіе Сохина, и онъ «закончилъ, приподнявъ и тонъ рѣчи, и звукъ голоса, указаніемъ на то, какъ рѣдки теперь люди, оставшіеся вѣрными себѣ, какъ часты перебѣжчики…». «Дѣло портится», Шепнулъ Ермиловъ сосѣду-адвокату. Потомъ поднялся Куликовъ. «Онъ съ улыбочкой поглядѣлъ сначала на всѣхъ вправо и влѣво, затѣмъ въ шампанское своего бокала и заговорилъ дробью, отчетливо, съ переливами голоса бойкаго магистранта, отчеканивающаго свою пробную лекцію pro venia legendi. Мимо ушей Ермилова проскальзывали слова, давно ему извѣстныя: готовыя фразы о «солидарности», о «aima mater», о томъ, что «много званныхъ, но мало избранныхъ», и еще о чемъ-то… «Изъ молодыхъ да ранній!» — шепнулъ адвокатъ Ермилову. — «И все это онъ вретъ, просто желаетъ поддѣлаться къ этимъ господамъ и поскорѣе выйти самому въ заправскіе ученые». Наконецъ, заговорилъ ренегатъ Сохинъ. «Онъ припомнилъ вкратцѣ смыслъ рѣчи Кустарева и съ легкимъ подсмѣиваніемъ похвалилъ и его, и его «единовѣрцевъ», такъ онъ выразился, за то, что они «взялись за умъ», и поняли, какъ смѣшно ставить свое высокомѣріе и «политиканство» выше «историческаго теченія событій», выше того «уклада», которому русское общество должно отнынѣ неустанно слѣдовать. Но онъ этимъ не ограничился, а призвалъ всѣхъ этихъ «взявшихся за умъ» очистить себя, искренно и всенародно прильнуть къ общему теченію, а не держать камня за пазухой, и быть «мудрымъ какъ змій» вовсе не затѣмъ, чтобы жалить въ благопріятную минуту…».
Дѣло не обошлось безъ скандала. Кустаревъ не выдержалъ. Когда послѣ обѣда Сохинъ сталъ приставать къ Симбирцеву съ ехидными, провокаторскими шуточками, Кустаревъ его выгналъ вонъ, къ великому смущенію нѣкоторыхъ изъ участниковъ обѣда. 80-ые годы были эпохою страховъ и опасеній по формулѣ «какъ бы чего не вышло». И въ данномъ случаѣ такія опасенія были далеко не безосновательны.
5.
Въ романѣ выведены и представители молодого поколѣнія. Изъ нихъ наиболѣе замѣчательна фигура студента «бѣлоподкладочника» Капцова. Его отецъ, Порфирій Николаевичъ Капцовъ, — пріятель и единомышленникъ Кустарева, но его жизнь сложилась иначе: онъ готовился въ московскіе профессора и подавалъ большія надежды, но попалъ въ петбрбургскіе чиновники, женился и тянетъ бюрократическую лямку, весь поглощенный вопросомъ заработка: жена и дочь тратятъ много, «принимаютъ» и «выѣзжаютъ», хотятъ жить широко. Онъ уже въ чинахъ, «штатскій генералъ», и успѣлъ уже «получить новое, высшее назначеніе по казенной службѣ и два новыхъ частныхъ мѣста» (I, XVII). Онъ лѣзетъ изъ кожи ради семьи, съ которою у него нѣтъ единенія. Онъ глухо протестуетъ, «про себя», но, по мягкости характера, по неисчерпаемому благодушію, онъ не въ силахъ оказать вліяніе, давленіе, заявить свои требованія. Всего болѣе огорчаетъ его сынъ Гриша: «ничто не нравится ему въ сынѣ… такихъ студентовъ, какъ Гриша, Порфирій Николаевичъ не хочетъ про себя и признавать. Это пажъ какой-то, думаетъ онъ часто, когда его взглядъ за столомъ или въ гостиной упадетъ на сына. Ему прямая дорога въ кавалерію, благо онъ бѣлую подкладку носитъ… «Бѣлоподкладочникъ», съ горечью называлъ онъ Гришу про себя и чувствовалъ, что лучше ужъ не присматриваться къ душевнымъ качествамъ сына, его поведенію, идеаламъ и правиламъ…» (Il, I). Мы узнаемъ тутъ же, что этотъ юнецъ, типичный продуктъ 80-хъ годовъ, науками не интересуется, а помышляетъ только о скорѣйшемъ окончаніи курса, что ни общественныхъ, ни литературныхъ интересовъ у него нѣтъ и читаетъ онъ только порнографическія книжки, что его конекъ — верховая ѣзда, да еще — что онъ играетъ на гитарѣ и приверженъ ко всякаго рода спорту. Есть уже у него и любовная связь съ богатой и кутящей дамой… И «когда Порфирій Николаевичъ раздумается объ этомъ, у него даже потъ выступитъ на вискахъ…» (II, I).
То, что переживаетъ этотъ несчастный Порфирій Николаевичъ, переживали въ тѣ годы очень многіе, столь же несчастные отцы. Драма «отцовъ и дѣтей» становилась настоящей трагедіей, ибо весь духовный обиходъ такихъ «дѣтей», какъ Гриша Капцовъ, невольно внушалъ самыя пессимистическія, безнадежныя мысли: подрастало и уже вступало въ жизнь поколѣніе, очевидно, умственно-отсталое, морально поврежденное, граждански негодное…
Теперь, по прошествіи 20 лѣтъ
[101]
[Дѣйствіе романа пріурочено къ 1886 г.]