Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 148 из 176

. Но при всемъ томъ вышеуказанное «мирное настроеніе» нашихъ соціалистовъ начала 70-хъ годовъ должно быть признано однимъ изъ яркихъ выраженій ихъ психологической религіозности; они религіозно вѣровали въ идеалъ соціализма, какъ въ своего рода «откровеніе», и приписывали почти чудесную силу исповѣданію этой «вѣры», пропагандѣ соціализма. Кромѣ того, нельзя не видѣть здѣсь отпечатка той религіозности, которою характеризовалось первоначальное христіанство, религіозности евангельской, выдвигавшей идею не насилія, а самопожертвованія. Не всѣ, быть можетъ, но очень многіе изъ тѣхъ, которые «ходили въ народъ», увлекались — одни сознательно, другіе безсознательно — идеаломъ евангельскаго служенія ближнему, отреченія отъ всѣхъ благъ земныхъ, отъ личнаго счастья. Когда такъ называемый «процессъ 50-ти» (1877) обнаружилъ дѣятельность молодыхъ барышень, которыя самоотверженно несли народу «благую вѣсть» соціализма, — мотивы изъ Евангелія, параллели къ нагорной проповѣди невольно приходили на умъ. Этимъ барышнямъ предстояло въ жизни счастье и довольство, въ числѣ ихъ были лица съ большими средствами, всѣ онѣ были образованы, хорошо воспитаны, всѣ они имѣли не только внѣшнія, но и внутреннія, нравственныя права на видное положеніе въ обществѣ, на жизнь истинно-счастливую и прекрасную. Но онѣ предпочли ей жизнь святую, счастье онѣ промѣняли на подвигъ и принесли себя въ жертву высокому идеалу, который. казался имъ только новымъ выраженіемъ все того же евангельскаго идеала. И вотъ какъ отголосокъ евангельскихъ мотивовъ прозвучалъ въ стихотвореніи Софіи Бардиной, одной изъ «50-ты»:

Мы были тамъ… Его распяли,

А мы стояли въ сторонѣ

И осторожно всѣ молчали,

Свои великія печали

Храня души своей на днѣ.

Его враги у насъ спросили:

«И въ васъ, должно быть, тотъ же духъ,—

«Вѣдь вы Его друзьями были…»

Мы отреклись… Насъ отпустили…

А вдалекѣ пропѣлъ пѣтухъ…

Намъ было слышно: умирая,

Онъ все простилъ своимъ врагамъ,

Онъ умеръ, ихъ благословляя,

Открывъ убійцѣ двери рая…

Но… онъ простилъ ли и друзьямъ?..

Другимъ проявленіемъ психологической религіозности мирныхъ пропагандистовъ 70-хъ годовъ были ихъ упованія на близость «соціальнаго переворота», напоминавшія вѣру первыхъ христіанъ въ близость второго пришествія Христа и водворенія царства Божія на землѣ. Кто помнитъ то время, тотъ знаетъ, какъ распространены были эти упованія въ широкихъ кругахъ революціонно настроенной молодежи, — эти надежды, свидѣтельствующія объ устойчивости догматическихъ и миѳологическихъ привычекъ мысли. Эти привычки, воспитанныя вѣками, вообще гораздо прочнѣе, чѣмъ это принято думать, и часто остаются нетронутыми подъ налетомъ «научныхъ», словъ и формулъ. Нерѣдко наблюдается какъ бы раздвоеніе ума: въ области естествознанія человѣкъ уже усвоилъ не только слова и формулы, но и привычки научной мысли, между тѣмъ какъ въ его воззрѣніяхъ на все соціальное и историческое, въ его способѣ мыслить эти явленія, съ большею или меньшею ясностью сказывается закоренѣлая вѣра въ произволъ и чудеса…

Изъ всей совокупности сгруппированныхъ здѣсь чертъ явствуетъ, что соціалистическое движеніе того времени не могло вылиться въ форму политической партіи въ собственномъ смыслѣ и поневолѣ должно было стать «сектантскимъ». «Программа» сбивалась на какой-то «символъ вѣры», на «божество», которому поклонялись, было представлено не то соціалистическимъ идеаломъ, не то русскимъ мужикомъ, не то своеобразнымъ сліяніемъ ихъ въ одинъ фантомъ, въ какой-то призракъ идеальнаго русскаго народа, призваннаго изумить міръ скорымъ осуществленіемъ великой мечты утопистовъ…

3.

«Хожденіе въ народъ» въ 70-хъ годахъ можно разсматривать какъ своего рода экспериментъ, аналогичный тѣмъ, о которыхъ разсказывалъ Гл. Успенскій въ очеркахъ «Непорванныя связи» и «Овца безъ стада». — Различіе, на которое мы указали выше (см. гл. VII), сводилось къ тому, что въ одномъ случаѣ было «опрощеніе» безъ утопіи и безъ религіозно-психологической основы, въ другомъ оно характеризовалось и тѣмъ, и другимъ. Въ обоихъ случаяхъ была произведена, такъ сказать, очная ставка между передовой интеллигенціей и народомъ. И въ обоихъ же случаяхъ народъ сказалъ: «не суйся!» — Мы видѣли, съ какою горечью говоритъ объ этомъ Гл. Успенскій въ IV-й главѣ очерковъ «Крестьянинъ и крестьянскій трудъ». Не менѣе горькое чувство должны были вынести изъ «очной ставки» и утописты. Въ своихъ позднѣйшихъ воспоминаніяхъ одна изъ выдающихся дѣятельницъ эпохи «хожденія въ народъ», О. С. Любатовичъ, говоритъ о своихъ товарищахъ, что они «искали высшей нравственной санкціи» правъ человѣка «въ народѣ», но не нашли ея «въ реальномъ русскомъ человѣкѣ, въ

этомъ скопищѣ, именуемомъ народомъ

[72]

[Курсивъ мой.]

…» («Былое», 1906, май, стр. 215–216).

Этотъ горькій упрекъ по адресу «реальнаго русскаго человѣка», подъ которымъ разумѣется именно мужикъ», имѣетъ свои психологическія оправданія, но вполнѣ справедливымъ называть его нельзя. «Скопище, именуемое на родомъ», не виновато, что его такъ долго и такъ неосновательно идеализировали, что въ дѣятельности, имѣющей цѣлью его благо, руководились совершенно фантастическимъ представленіемъ о народѣ.